class="p1">— Конечно. Мне тридцать четыре, Майерс. Что, по-твоему, я делал до двадцати пяти?

— Ты совершал ошибки? — спрашивает она. В ее голосе столько скептицизма, что хочется смеяться.

— Да. Нужно делать что-то неправильно, чтобы научиться делать правильно. Чем раньше ты совершишь ошибку, тем быстрее научишься.

— Ясно.

Я стучу пальцем по бумаге перед нами.

— С такими накладными расходами, у тебя нет пространства для ошибки. Нет места для неожиданных потерь. Один порыв ветра — и ты упадешь. А ветры будут. Они всегда есть.

Она выдыхает.

— Если я это урежу, я не буду расти так быстро.

— Если не урежешь, можешь не вырасти вообще.

Сесилия хватает бумаги и откидывается на спинку стула. Она перечитывает их, нахмурившись, как рассерженный котенок. Но она просила моего совета, и я его дал.

Я провожу рукой по волосам. Ни разу раньше меня не волновало, обижу ли я тех, кого критиковал. Я давал им жесткую правду и холодные факты, и будь что будет. Я уж точно не был так осторожен, как с ней.

То, что я ее трахнул, определенно повлияло на мои мысли.

— Черт, — говорит она. — Ты прав. Можешь сказать «я же говорил».

— В этом мало смысла.

Она вздыхает, откладывая бумаги.

— Тогда начну расчеты заново.

— Как только изменишь, пришли мне план, я посмотрю.

Ее глаза становятся такими же, как когда я взглянул на нее в машине, с головой у нее между ног. Шок от того, что я делаю.

— Ты имеешь в виду на следующей встрече?

— Нет, пришли, как только закончишь.

— Но ты говорил…

— Я знаю, что говорил, — я киваю на бумаги, разрывая зрительный контакт. Голова раскалывается, теперь еще горло начало. Оно дерет, когда я говорю. — Но я тоже заинтересован в этой компании. Пришли мне.

— Хорошо, пришлю. Спасибо, — она собирает бумаги и направляется к двери, на светлых чертах глубокая сосредоточенность.

Год, когда она входила и выходила из моего кабинета, вот так, и я никогда по-настоящему не замечал ее раньше.

Это кажется мне грубым упущением с моей стороны.

Через тридцать минут Сесилия снова стучит в мою полуоткрытую дверь. Она держит кружку и виновато улыбается.

— У тебя голос был сиплый раньше. Думаешь, заболеваешь?

— Не могу, — говорю я. Это правда. Слишком много работы, и слишком много людей зависят от того, что она будет сделана. Нескончаемый поток писем не прекращается. Брэд хорош, но он не Сесилия, и это заметно. Не говоря уже о конференции в Бостоне на следующей неделе с «Exciteur». Это вырежет три дня из моего обычного рабочего графика.

— Все равно, — говорит она и ставит огромную кружку чая на мой стол. Запах меда поднимается от горячей воды. — Для горла. И… спасибо, что согласился посмотреть мои расчеты снова на этой неделе.

— Ага. Конечно.

Она снова уходит, я долго смотрю на кружку. Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то делал для меня что-то. Что-то, за что им не платили и что я не просил сделать. Я пью этот чертов чай.

Уже поздний вечер, когда я покидаю домашний кабинет с кружкой в руке. Чай помог, но только временно, теперь мое горло будто сжимается.

Я не болел много лет.

Я не позволяю своему телу болеть.

Что, конечно, означает, что оно все равно делает это. Интересно, это наказание за смешивание бизнеса и удовольствия, уступку Сесилии? Или это способ моего тела наказать меня за то, что я не уступал с Сесилией последние три дня.

Я знаю, какой вариант предпочитает моя голова. Оба.

Знакомые голоса доносятся с кухни, я останавливаюсь в коридоре, слушая их болтовню. Когда-то в моей квартире всегда было мертвенно тихо. Больше нет.

Сесилия и Бонни звучат комфортно друг с другом, голоса приглушенные и мягкие. Моя мать и бабушка говорили так. Мы с братом сидели за кухонным столом у бабушки и слушали, как они болтают обо всем и ни о чем, пока готовят или пекут.

Все они ушли, через девять месяцев уйдет и Сесилия. В моей квартире снова будет тихо.

Я захожу на кухню. Глаза Сесилии загораются, когда она видит меня, и это выражение вызывает боль в груди. Но ее выражение быстро сменяется беспокойством.

— О, ты ужасно выглядишь.

— И тебе привет.

— Звучишь еще хуже, — она выходит из-за кухонного островка и прикладывает прохладную ладонь к моему лбу. — У тебя жар.

Она говорит так, будто я сделал это нарочно.

— Я в порядке, Сесилия.

— Нет, не в порядке.

— Не суетись.

Она отступает, глаза сужаются. Представляю, именно с таким лицом она стояла за дверью моего офиса, отваживая сотрудников, которые хотели поговорить со мной без особой причины. У нее это всегда хорошо получалось. Мой привратник.

— На ужин у нас суп, — говорит она. — Должно быть хорошо для горла.

Бонни подает голос от плиты.

— Чаудер и свежеиспеченный хлеб.

— Господи, Бонни, — говорю я, опускаясь на кухонный стул. Голова готова взорваться. — Ты стоишь каждого цента, что я тебе плачу.

После моих слов повисает тишина, но я слишком устал, чтобы понять, ошеломленная она или неодобрительная. Слишком устал, чтобы волноваться.

Затем передо мной появляется горячая миска и огромный стакан воды. Маленькая рука, которую я теперь знаю интимно, кладет рядом аспирин. Чай, а теперь это.

Мы едим в тишине — я и Сесилия. Ее обычные попытки поболтать исчезли, и я не знаю, рад я этому или скучаю по ним.

После ужина я дохожу до середины коридора, прежде чем ее голос останавливает меня. В нем безошибочная командирская нотка.

— Ты куда?

Я протягиваю руку, чтобы опереться о стену. Думаю соврать, но отбрасываю эту мысль. Я хозяин в своем доме.

— В кабинет.

— Тебе нужно отдохнуть. Прилечь.

— Я могу отдохнуть в кресле. Оно эргономичное.

Сесилия фыркает, вот она уже передо мной. Ее рука упирается мне в грудь.

— Пожалуйста, отдохни. Хотя бы приляг ненадолго. Пожалуйста.

Ее глаза невероятно близко. Ляжет ли она со мной?

Я никак не могу отказаться от этого предложения, даже если мое тело разрывается на части. Желание против болезни.

— Я решил, — говорю я. — Пожалуй, прилягу ненадолго.

Уголки ее губ дергаются.

— Отличный выбор. Как насчет твоего дивана? Ни разу не видела, чтобы ты им пользовался.

— Я пользуюсь.

— Что ж, последние месяцы — нет.

— Я не знал, что ты следишь.

На этот раз улыбка на ее лице несомненна. Она смеется надо мной, но не говорит ни слова, пока мы идем обратно в гостиную.

Я вытягиваюсь на сером диване. Это была одна из немногих вещей, которые я сказал