хочешь открыть свою компанию? Чтобы быть личным ассистентом для целой страны?

Она смеется.

— Наверное, да. Поскольку модель основана на подписке и задачах, это доступно. Люди из всех слоев общества смогут купить у нас немного спокойствия. Дать людям возможность помогать себе, в некотором смысле, — ее пальцы тихо барабанят по колену. — Значит, мое детство отличалось от твоего. Догадываюсь, твой дед не водил тебя по амбарам гладить коров для снятия стресса?

Я фыркаю.

— У него бы случился припадок, предложи я такое.

— Какие развлекательные мероприятия были приемлемы для юного Сэнт-Клера? — в ее тоне слышна наигранная грандиозность, но и интерес тоже.

Я переворачиваю холодное полотенце. Оно немного сползает, и тут же ее тонкие пальцы поправляют его — быстро и чудесно.

— Теннис, гольф, парусный спорт, — говорю я. — Языки. Мы иногда ходили в музеи, особенно если он знал… экскурсовода, — я машу рукой. Кожа горит, слишком жарко. Проклятая лихорадка. — Я ездил с ним на большинство деловых поездок. Путешествия были для него важны.

— Что ты делал? Когда он работал в поездках?

— Гулял по тому городу, в котором мы были.

Она устраивается на диване позади меня, затем что-то касается моей головы. Определенно ее бедро. Эта женщина меня убивает.

— Расскажи мне об этом.

Я вздыхаю. Горло совсем разодрано, но я все равно рассказываю, потому что она попросила.

— Он часто ездил в Европу, иногда в Азию. Я гулял по Лондону, когда мне было одиннадцать. Он обманчиво большой. Мне пришлось спросить кого-то, как работает метро, чтобы успеть вернуться в отель к ужину.

Она издает недоверчивый звук.

— А в одиннадцать я вставала в шесть утра, чтобы мама могла выровнять мои чакры.

— Что ж, сейчас ты выглядишь вполне уравновешенной.

— Спасибо, — говорит она. — Хотя я не проверяла свою ауру уже много лет. Возможно, я совсем разбалансирована. Ты скучаешь по нему?

— По кому? — я уже знаю, и она это знает, но продолжает настаивать. Она храбрая. Я уже это знал, но она подтверждает это ежедневно.

— Твоему деду.

— Нет, — я тянусь к пуговицам на рубашке. Такое чувство, будто кожа горит, будто жара здесь поднялась на десять градусов. — Он не был… не знаю. Быть его внуком было непросто.

— Могу только представить, — говорит она.

Я расстегиваю рубашку до половины груди, когда вспоминаю о шраме. Она заметит, но она уже видела. Она уже спрашивала, и черт возьми, мне слишком жарко. Дохожу до последней пуговицы и глубоко вздыхаю. Все еще слишком жарко.

— У него были ожидания, значит.

— Разве не у каждого родителя или опекуна? — спрашиваю я. — Просто его были очень четко сформулированы.

— Поэтому ты так много работаешь?

— Я болен, — бормочу я. — А не лежу на кушетке у терапевта.

Ее голос становится игривым, затем она убирает влажное полотенце с моего лба. Гладкие пальцы массируют кругами мои виски.

— Да, — говорит она. — Твои чакры определенно разбалансированы.

Я вздыхаю. Она хороша в том, что делает, не считая этой духовной чепухи.

— Выровняй их для меня.

— Я понятия не имею, что делаю, знаешь ли.

— Никогда не признавайся в этом.

— Точно. Излучай уверенность. Веди переговоры с позиции силы. Я многому научилась, глядя, как ты ведешь дела.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу, погружаясь в ощущение того, как она заботится обо мне. Это слабость, и это опасно, мне стоило бы уйти. Но я не могу вспомнить, когда в последний раз происходило что-то подобное.

На фоне взволнованная пара визжит, когда им показывают отремонтированный дом.

— Я был ему нужен не больше, чем он мне, — говорю я.

Ее пальцы замирают.

— В каком смысле?

— Он не рассчитывал воспитывать восьмилетнего мальчика, а я знал его только как человека, с которым мы виделись раз в месяц за ужином. Но внезапно нас осталось только двое.

Ее пальцы наконец-то зарываются в мои волосы.

— Он запросил опеку? После смерти твоих родителей?

— Скорее потребовал, — говорю я. — Он не собирался отпускать меня к тете во Флориду. Ему не нравился ее муж, он сказал, что в том доме я стану пропащим человеком. «Шарлотта позволяет своим мальчикам слишком много играть в видеоигры, но для тебя, парень, еще есть надежда».

Сесилия усмехается.

— Он был похож на тебя?

— Нет. Он все время работал. У него тоже не было много близких друзей. Только люди, которых он считал… достойными знакомства. Он пытался воспитать меня так, будто я был моим отцом, сыном, которого он потерял. Шанс все сделать заново.

— Виктор, — говорит она. — Это похоже на тебя.

Я тянусь вверх и вслепую ищу ее запястье. Нахожу и возвращаю ее руку к своим волосам.

— Ты стала намного смелее с тех пор, как вышла за меня.

— Я больше тебя не боюсь.

Ее слова мягкие, констатация факта. Но мне требуется несколько секунд, чтобы их переварить.

— Ты боялась меня раньше.

— Конечно, боялась, — говорит она. Несмотря на серьезность темы, ее голос игрив. — Ты несколько раз в первые пару недель говорил мне, какая я бесполезная. Мэйсон дважды прикрывал меня, когда мне приходилось убегать в туалет.

— Убегать в туалет?

— Плакать, — говорит она. — Но ты меня не сломал.

Я не могу примирить эмоции, которые испытывал к той ассистентке тогда, с той Сесилией, которую знаю сейчас. Но не могу отрицать слова, которые она мне приписывает. Они похожи на мои.

Стыд на вкус, как пепел на языке.

Я заставил ее плакать. Я даже не знал ее имени и не удосужился узнать, но все равно смог заставить ее плакать.

Я похож на него, только хуже, потому что он работал ради чего-то. Ради семейного наследия и фамилии. Я работаю, чтобы доказать ему, что он был прав насчет меня, но его даже нет рядом, чтобы это увидеть.

— Ты еще жив там? — говорит Сесилия, убирая полотенце с моего лба. — Ты должен мне сказать, если понадобится скорая, знаешь.

— Прости меня, — говорю я. — Я не говорил этого раньше, кажется. Но прости, что не относился к тебе лучше, когда ты была моим ассистентом.

Она молчит. Рука гладит мою щеку — самое нежное прикосновение, оно похоже на прощение. Мы долго не говорим, пока веки не начинают тяжелеть, а кожа — остывать.

Сесилия переключает каналы, пока не находит фильм. Я видел его раньше, много лет назад. Романтическая комедия. Она кладет пульт и снова устраивается позади меня. На этот раз она тоже вытягивается, ее рука оказывается на моей груди. Я смотрю вниз и вижу, как ее пальцы гладят мой шрам. Неровная линия теперь бледная, единственное оставшееся свидетельство