дизайнеру интерьеров: диван должен быть удобным. Никакой фигни в стиле «красиво, но ужасно». Он справился.

Вздох облегчения. Лежать хорошо, и подушка под головой… что ж. Может, стоит иногда попробовать спать здесь. Возможно, это лучше в те ночи, когда кровать приносит только кошмары.

— Разве это не лучше, чем работать?

Я не открываю глаз.

— Не злорадствуй.

Слышен звук шагов, а затем журчание воды. Я приоткрываю один глаз и вижу, как она возвращается с чистым полотенцем в руке. Она наклоняется надо мной.

— Эй, я не… о. Ладно, — полотенце ледяное на лбу. Это восхитительно.

— Я поставила тебе большой стакан воды на журнальный столик. Что-нибудь еще нужно?

— Нет, — после недолгой паузы я открываю другой глаз. — Спасибо.

Сесилия улыбается мне.

— Это больше, чем я когда-либо получала, будучи твоим ассистентом.

— Пни лежачего, ну давай.

Она смеется, затем ее шаги, приглушенные тапочками, удаляются по паркету. Она уходит.

— Эй, — говорю я. — Ты куда?

Шаги останавливаются.

— Хочешь, чтобы я осталась?

Я должен сказать нет. Не должен был даже спрашивать. Я ерзаю на диване, понимая, что сказать «да» — значит показать слабость. Это определенно не часть деловой сделки, даже не часть той коробки с удовольствием, куда я поместил ее три ночи назад.

— Да, — говорю я.

— Ладно. Дай только возьму что-нибудь попить.

Через несколько минут она опускается рядом со мной на огромный диван и закидывает ноги на журнальный столик. В руке у нее большой ледяной кофе цвета карамели.

— Это, — говорю я. — Выглядит отвратительно.

— В нем восемьдесят семь процентов сахара, двенадцать процентов молока и один процент кофе. А еще он на сто процентов вкусный.

— Фу.

— Это точно не твой любимый одинарный американо, это уж точно, — она тянется к пульту. Он в корзинке на журнальном столике, вместе с пультом от моей системы окружающего звука. Я не включал музыку целую вечность.

Прошло много времени с тех пор, как я жил в своем доме, а не просто использовал его для работы, сна и тренировок.

— У тебя огромный телевизор, — говорит она. — Ты любишь смотреть что-то, когда болеешь? Или хочешь, чтобы я помолчала?

— Какая же от тебя компания, если ты будешь молчать.

— Ты еще более ворчливый, когда болеешь. Не могу сказать, что удивлена, — прохладные пальцы поправляют полотенце у меня на лбу и на мгновение касаются моих волос.

О. Легкое прикосновение ее пальцев к моей напряженной коже головы было раем. Но ее рука ушла, а я и так уже слишком много раскрыл себя сегодня вечером.

— Я ворчлив, — говорю я. — Потому что ты расслабленно сидишь на моем диване, но у меня нет сил этим воспользоваться.

Переключение каналов прекращается.

— Ты говоришь о…

— Да. Я говорю о сексе.

Переключение каналов возобновляется.

— Ты не вечно будешь болеть.

— Слава и этим маленьким милостям, — я слегка поворачиваю голову. Она остановилась на шоу о ремонте домов. Семейная пара из Техаса переделывает фермерские дома.

— Обожаю смотреть такие передачи, — говорит Сесилия. — В них сочетаются все мои интересы.

— Ты интересуешься старыми амбарами?

Она смеется, звук не режет слух на фоне головной боли. Он успокаивает.

— Нет. Но мне нравится организация, ремонт, обновление. Мне нравится видеть счастливые пары и их детей. Мне нравится… ладно, против амбаров я тоже ничего не имею.

— Ты вообще когда-нибудь была внутри амбара?

— О, да. Много раз.

Я поворачиваю голову, игнорируя ослепляющую головную боль.

— Ты серьезно?

— Абсолютно серьезно. У моей мамы была фаза веганства. У одной из ее лучших подруг тогда было место, где можно было гладить спасенных сельскохозяйственных животных для духовного исцеления.

Мое молчание, должно быть, говорит само за себя, потому что она смеется.

— Ага. Я знаю, это не для тебя.

— Духовное исцеление, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Или расслабление, наверное. Надо отдать ей должное, трудно чувствовать стресс или злость, когда держишь ягненка или гладишь корову.

— В тебе столько всего, чего я никогда не мог предсказать.

— Рада, что все еще могу тебя удивлять, — говорит она. Сесилия вытягивает руку вдоль спинки дивана, я вижу ее ладонь, висящую всего в нескольких дюймах от моего лица. Было бы так легко попросить провести ею по моим волосам.

И так сложно.

Я закрываю глаза.

— Расскажи мне еще о своей матери.

— Ты уверен?

Нет.

— Да.

Она подтягивает ноги под себя на диване, устраиваясь поудобнее.

— Она родила меня в двадцать один год. К тому времени она бросила колледж и путешествовала на машине с друзьями.

— Ничего себе.

— Да, не самое идеальное время, чтобы забеременеть, — в голосе Сесилии, однако, нет горечи. Только нежность. — Она ненормальная. Не в том смысле, в каком мы с тобой нормальные. Если мы вообще нормальные, потому что, по правде, что такое нормальность? Она особенная. Бесстрашная и одержимая. Она глубоко и далеко уходит в одном направлении и вдохновляет всех, кого встречает.

— Как веганство.

— Как веганство, — говорит она. — Или геология, или охрана океана, или исследование космоса. Одно время была тантрическая йога. Она заставляла меня практиковать каждое утро и каждый вечер.

Я издаю сдавленный звук и смотрю на нее. Она встречает мой взгляд, а затем смеется и тянется шлепнуть меня по плечу.

— Тантрическая йога — это не то же самое, что тантрический секс!

— Ты уверена?

— Очень. Боже, Виктор, нет, она не увлекалась этим, — Сесилия хмурится. — Ну, насколько я знаю. Но, может, увлекалась, когда я была в школе. Фу. Не хочу об этом думать.

— А в чем разница?

— В тантрической йоге вообще нет секса. Просто много дыхания, осознанности и молитв божествам. Это было в то же время, когда она экспериментировала с многобожием.

Я тру глаза рукой.

— Господи. Не могу представить воспитание, более непохожее на мое.

Сесилия усмехается.

— Оно тоже отличалось от того, что было у большинства детей в школе. Но благодаря ей я отлично справляюсь с мелочами. Я много чего знаю о многих вещах.

— Где вы жили?

— Мы много переезжали. Дольше всего мы прожили в Санта-Фе.

— Нью-Мексико, — бормочу я. — Логично.

— Будь вежлив, — говорит она, но в ее тоне только нежность. — Она очень свободолюбивая и у нее нет границ. У нас часто ночевали на диване ее друзья.

— Не могу представить тебя в таком доме. Как ты стала… собой?

— Кто-то должен был быть взрослым.

— И это выпало тебе?

— Первым человеком, которому я была личным ассистентом, была моя мать. Я организовывала наши поездки с двенадцати лет.

Образ юной Сесилии с планшетом и терпеливым выражением лица встает перед глазами. Что-то сжимается в груди. Нежность.

Я действительно болен.

— Поэтому ты