Следую за ней к скамейке, держась рядом, будто мое тело само знает, что нужно ее оберегать, даже если она за это меня прибьет.

Она резко садится, кладет руки на колено, дышит прерывисто.

Я опускаюсь рядом и смотрю, как она притворяется, будто не злится.

Не получается.

Голоса команды становятся громче. Ближе. Кто-то смеется.

Плечи Шарлотты напрягаются от этих звуков.

Она ненавидит, когда кто-либо видит ее такой.

Два года назад она каталась на другом катке.

На другом уровне.

Девятнадцать лет. Национальные соревнования. Настоящие судьи. Настоящее давление. Реальный шанс — то, ради чего она упорно трудилась.

Она упала при выполнении прыжка.

Тяжелое падение. Все пошло… не так.

Разрыв передней крестообразной связки. Поврежден мениск. Разрыв медиальной коллатеральной связки.

Она восстановилась, но шанса кататься профессионально больше не будет, а это была ее мечта. И вот, спустя два с половиной года, она все еще справляется с последствиями того, как все рухнуло прямо у нее на глазах.

Некоторые травмы не заживают так, как хотелось бы. А некоторые проникают глубже, чем под кожу, и впиваются своими когтями.

Шарлотта потирает место под леггинсами, где остался шрам.

— Ненавижу, что это до сих пор так действует, — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Я не знаю, что сказать. Тут особо нечего говорить. Поэтому я просто обнимаю ее за плечи и прижимаю голову к ее голове, позволяя ей опереться на меня, пока мы слушаем, как хоккейная команда начинает тренировку.

4

Совет четвертый: сосредоточься на голове — все ощущения зарождаются именно там.

В библиотеке непривычно тихо для пятничного дня.

Что, наверное, логично. Большинство людей моего возраста сейчас занимаются чем-то куда более увлекательным, чем пытаются доделать задание по бизнесу с измученным мозгом и глазами, которые… будто бы в скорлупе.

Вот такое вот ощущение — «в скорлупе».

Я шумно выдыхаю и заставляю себя продолжить читать, скользя взглядом по строчкам, и впитывать слова, но ничего не выходит.

С губ срывается стон, я снова стукаюсь лбом о книгу и зажмуриваюсь.

Зачем я так с собой?

Стул рядом отодвигается, кто-то тяжело опускается на пластик. Я поднимаю голову и слегка округляю глаза, увидев Ашера: он смотрит на меня, уперев локти в стол.

— Что… — я озираюсь по библиотеке, потом снова смотрю на него, — что ты здесь делаешь?

Он повторяет за мной, потом наклоняет голову:

— Боишься, что тебя увидят со мной, Айви?

— Не в этом дело, — я качаю головой. — Просто ты не очень… — машу рукой, не заканчивая фразу.

— Не очень? — он подается вперед, взгляд тяжелый, на губах начинает расползаться усмешка. — Не очень что?

— Незаметный.

— Я незаметный? — он произносит это так, будто не понимает значения слова, и я раздраженно вздыхаю.

— Что ты здесь делаешь? У тебя разве нет какой-нибудь вечеринки?

Я надеюсь, что есть. Потому что тогда он не будет сидеть здесь со мной, за этим столом в университетской библиотеке, где нас может увидеть кто угодно.

И я знаю, что вечеринка есть, ведь Леон как раз уже там, как и на каждой его вечеринке.

— Пропустил, — он упирается локтями в стол и смотрит на меня. — Мы начинаем твои уроки.

Я чуть не давлюсь:

— В библиотеке? — я оглядываюсь на соседей и понижаю голос. — Ашер…

Он усмехается, наклоняется, достает толстую книгу и с громким стуком бросает ее на стол. На нас оборачиваются.

Мой взгляд падает на книгу, потом резко возвращается к его насмешливым глазам.

Учебник по анатомии человека.

Ашер начинает листать страницы, а я снова сосредотачиваюсь на книге, чувствуя, как горят мои щеки — хотя это просто книга.

И вдруг передо мной возникает полностраничная схема пениса, аккуратно подписанная во всех деталях.

— Итак, — произносит Ашер, внезапно принимая шутливо-профессорский тон, — урок первый: мужская анатомия.

Я снова окидываю взглядом помещение. Библиотека почти опустела, только мы и библиотекарь, которому совершенно все равно.

Ашер не теряет ни секунды, его рука перемещается с одного места на другое.

— Именно здесь сосредоточена большая часть ощущений, — он постукивает пальцами по кончику пениса. Я стараюсь не всматриваться слишком пристально. — Очевидно, это головка пениса. Удели ей внимание — и получишь реакцию.

Жар поднимается по моей шее.

— С головкой разобрались, — он быстро переходит к следующему. — Так вот, у одних парней есть крайняя плоть, у других нет — это нормально, абсолютно нормально. — Он молчит так долго, что я поднимаю на него взгляд. — У меня ее нет, если вдруг тебе было интересно.

— Мне не было, — бормочу я.

Было.

— Вот эта щель — уретральное отверстие, через него мы писаем.

Я закатываю глаза:

— Я это знаю. — Накрываю изображение ладонью, пока он смотрит на меня, приподняв бровь. — Ашер, я знаю, как выглядит пенис.

Его голубые глаза сужаются, на секунду кажется, будто он хочет задать вопрос, но сдерживается, одаривая меня выразительным взглядом:

— Ты хочешь помощи или нет?

Я снова закатываю глаза:

— Хорошо, продолжай.

Он убирает мою руку с картинки, на мгновение его пальцы смыкаются вокруг моего запястья, прежде чем он отпускает и снова начинает указывать.

Я сгибаю пальцы, ощущая след его прикосновения словно что-то осязаемое.

Ашер пожимает плечами:

— У некоторых парней это тоже может быть очень чувствительным местом. То есть, если уделить ему внимание, реакция гарантирована.

Я впитываю информацию быстрее, чем ту, что нужна мне для настоящего задания, и жду следующей порции сведений, которую Ашер готов мне выдать.

Он берет ручку, которую я даже не замечала, что все еще держу в руке.

— Эта часть, — говорит он, указывая на нижнюю сторону возле головки, — называется френулум. Очень чувствительная зона. Сосредоточься здесь, — он понижает голос, — и результат почти гарантирован.

— Теперь ты просто читаешь по учебнику, — бурчу я.

— Ш-ш-ш, в моем классе не разговаривают, — он шикает, усмехаясь моему дискомфорту, пока я замечаю, как библиотекарь ходит поблизости, и мне кажется, будто она подбирается все ближе.

— Мы закончили? — тихо спрашиваю я, а Ашер одаривает меня самодовольной усмешкой, которая явно сулит неприятности.

Значит, нет.

— Не знаю, как ты, а я не жду, что каждая девушка будет брать меня глубоко, — продолжает он чересчур спокойно — в то время как мое сердце бешено колотится — и на его губах играет нахальная ухмылка. — Так что вот практический вывод: сосредоточься на головке. Остальное делай руками. Крепкий хват, но не до смерти.

Я прочищаю горло и смотрю на Ашера.

Как он может сейчас совсем не смущаться? Почему ему так комфортно?

— Но…

Он усмехается и продолжает: