древних трактатов и работой с

экзотическими существами, начали всплывать образы. Не яркие картинки, а

скорее смутные ощущения, связанные с прочитанным:

Солнечный огонь, пожирающий и дающий жизнь. Не теплое летнее солнце, а ядро

светила, безумная термоядерная мощь, заключенная в сердцевине солнечного

камня — артефакта такой редкости и силы, что он существовал лишь в легендах.

Раскаленная лава, бьющаяся в жилах самого мира. Глубинный жар планеты,

неоформленная мощь творения и разрушения.

И чешуя, холодная и горячая одновременно, отражающая закат. Глубокий вдох, от

которого дрожит воздух и пахнет озоном после грозы, серой и пеплом древних

гор. Драконья магия. Энергия существ, которые, согласно мифам, родились не в

результате эволюции, а были выкованы или выпечены самой вселенной в эпоху ее

юности.

Да. Вот оно. Котенку требовалась либо энергия, равная по чистоте и мощи ядру

солнца (и где она, Лира Серебрянка, возьмет такую?), либо энергия дракона.

Тепло его внутреннего пламени, вибрации его древней, неиспорченной временем

и цивилизацией магии. Той самой магии, что ощущалась как дыхание иных эпох.

Лира открыла глаза. Свет в корзинке уже угас, поглощенный тьмой. Но образ его,

пульсирующий и полный надежды, жгущий, как уголь, остался на ее сетчатке. И

с этим образом пришло осознание, такое ясное и страшное, что у нее

перехватило дыхание.

Дракон.

Арвен Скайлор.

Внезапно его поведение, вся эта гнетущая таинственность, обретало чудовищный,

пугающий смысл. Он не просто нашел котенка «в лесу». Он нашел его у себя. На

своей территории. В месте, где его собственная, драконья сущность, пусть и

скрытая под человеческой личиной, была доминирующей силой. Возможно, именно

близость Арвена, его аура, пропитанная древней силой, стала тем спусковым

крючком, который заставил заглушенное ядро котенка подать этот слабый,

инстинктивный сигнал бедствия. Или, что еще страшнее, котенок изначально был

там не случайно. Может, его туда привело.

И она, Лира, в своем праведном гневе, прогнала его. Выставила за дверь. Нанесла

оскорбление тому, кто, возможно, был единственным ключом к спасению.

«О, Великая Мать, хранительница всего живого… — мысленно простонала она,

опуская лоб на прохладный край плетеной корзинки. Отчаяние, острое и

леденящее, сжало ее горло. — Что я наделала?»

Но Лира Серебрянка не была той, кто поддавался панике надолго. Годы работы

ветеринаром магических существ закалили ее. За отчаянием, как всегда,

приходила холодная, ясная, профессиональная решимость. Она откинула голову,

стиснула зубы и посмотрела на корзинку уже другим взглядом — взглядом

стратега, оценивающего ресурсы на поле боя.

Котенок умирал. Не от ран, не от голода в обычном смысле, а от магического

истощения, от невозможности подключиться к источнику, способному его

пробудить. И единственный известный ей потенциальный источник находился в

нескольких кварталах отсюда. Источник в образе высокомерного, невыносимого,

скрытного… и безумно, до боли одинокого существа, которое, несмотря на все

свои заявления, возвращалось. Каждый день. Чтобы молча постоять и

посмотреть.

Она не могла позволить себе ждать утра. Не могла надеяться на то, что он,

оскорбленный и окончательно решивший отгородиться, соблаговолит снова

появиться на ее пороге. Каждая минута, каждый час могли стать для Пепелька

последними. Его магия звала сейчас. И она должна была ответить.

Движения ее стали быстрыми, точными, лишенными суеты. Она встала и направилась

в свою маленькую лабораторию. Сумка-аптечка всегда была наготове. Она

дополнила ее: флаконы с концентрированными укрепляющими эликсирами (мало ли

что); сверток с сушеными листьями пламецвета, способного временно усилить

восприимчивость к огненной магии; маленький, но мощный амулет тепло- и

холодоизоляции (для котенка). Затем, в главной комнате, она взяла самое

мягкое, согретое у камина одеяльце из шерсти ласкового барана и бережно, с

бесконечной осторожностью, завернула в него спящего котенка. Он был так

легок, так хрупок. Она уложила сверток в небольшую плетеную

корзинку-переноску с мягкими стенками и крышкой, оставив щель для воздуха.

Он даже не шевельнулся.

Она накинула свой темный, практичный плащ с глубоким капюшоном, взяла в одну

руку сумку, в другую — драгоценную корзинку, и вышла в ночь.

Холодный, предрассветный воздух ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть. Улицы

Междумирья в этот час принадлежали призракам и ночным стражам. Редкие

магические фонари, питаемые сгустками захваченного света, отбрасывали на

булыжник синеватые, неестественные лужицы. Тишина здесь была уже иной —

пугающей, городской.

Куда идти? Арвен никогда не называл своего адреса. Но Лира вспомнила обрывок

разговора с Эммой Броудс несколько недель назад. Та, смеясь, рассказывала о

«своем самом таинственном клиенте», которого как-то видела выходящим из

портала в самом глухом, заброшенном квартале города — у Старых Дуплистых

Дубов. Там, где городские стены переходили в дикий, древний лес, а дома были

больше похожи на заросшие плющом руины. Место, которое обходили стороной

даже ночные гуляки.

Именно туда, навстречу слухам и тени дракона, и направилась Лира. Ее шаги

отстукивали четкий, решительный ритм по спящему камню. В одной руке она

несла сумку с инструментами своей профессии, в другой — корзинку, в которой

тихо светилась, мерцая, как последняя искра в очаге, хрупкая надежда. Она не

знала, что ждет ее в конце этого пути: спасение или окончательный,

бесповоротный отказ, хлопнувшая дверь перед самым носом. Она не знала,

способен ли Арвен на сострадание или его сердце действительно было высечено

из ледника. Но выбора у нее не было. Ради своего пациента, ради этой

крошечной жизни, доверенной ей судьбой, она была готова стучаться в самые

неприступные врата. Даже если за этими вратами, в самом сердце древней

тайны, обитал дракон.

Глава 7

Путь к Старым Дуплистым Дубам оказался путешествием в иную реальность. Шумная,

пестрая жизнь центрального Междумирья осталась позади, словно отзвучавшая

песня. Улицы сужались, дома становились ниже, приземистее, их фасады

покрывали толстые слои векового плюща и темного лишайника. Фонари здесь не

горели вовсе, и Лира была вынуждена достать из сумки небольшой светящийся

камень-светляк, чей мягкий белесый свет едва разгонял тьму на пару шагов

вперед.

Воздух стал холоднее, влажнее, и в нем витал запах прелой листвы, сырой земли и

чего-то еще — старой магии, оставшейся без присмотра. Это было место, где

город сдавался, отступал перед напором дикого леса, чьи первые, исполинские

дубы уже нависали над покосившимися крышами, словно темные стражи.

Лира шла, прислушиваясь к каждому шороху. Ее сердце колотилось не только от

тревоги, но и от нарастающего благоговейного страха. Она, выросшая среди

книг и ручных животных, чувствовала себя здесь чужой, нарушительницей

древних границ. Корзинка в ее руке казалась невероятно тяжелой, а тихий

свет, который она иногда улавливала краем глаза через щель в крышке, —