без того холодное, стало совершенно

бесстрастным, как маска. В глазах погасла даже та искорка настороженного

интереса, что иногда в них мелькала. Осталась только пустота и ледяное,

безжалостное отстранение.

— Мой долг, — произнес он отчетливо, разделяя слова, будто вбивая гвозди, —

заключался в том, чтобы не оставить существо умирать на моем пороге и

доставить его к тому, кто, как заявлено, помогает. Я выполнил его. Все, что

происходит дальше, ваша забота, мадемуазель Серебрянка. Не моя.

Он повернулся к двери, его плащ развеялся крутым, решительным движением.

— Но… — начала Лира, чувствуя, как обида и досада комком подступают к горлу.

— Больше я не потревожу вас своими визитами, — бросил он через плечо, и в этих

словах звучала не вежливость, а окончательный, бесповоротный приговор. —

Делайте что должны.

И он ушел. На этот раз дверь закрылась за ним с таким тихим, но окончательным

щелчком, будто захлопнулась крышка гроба.

Лира осталась стоять посреди комнаты, глупо уставившись на дверь. В ушах

звенела тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Обида жгла щеки.

Озадаченность туманила мысли. Кто этот человек? Что он так отчаянно

скрывает? И почему его уход, которого она в какой-то момент даже желала,

чтобы избавиться от этого давящего присутствия, теперь ощущался как

поражение? Как будто он забрал с собой не только свою ледяную ауру, но и

какую-то часть загадки, без которой она никогда не сможет помочь Пепельку.

Она медленно подошла к корзинке и опустилась на колени рядом. Котенок лежал,

как и прежде, беспомощный и отрезанный от мира.

— Прости, малыш, — прошептала она, проводя пальцем по его холодному ушку. —

Кажется, я все испортила. Твой странный спаситель бросил нас обоих.

Но где-то в глубине, под слоями обиды и разочарования, шевелилось другое

чувство — упрямое, профессиональное. Он сказал, что больше не придет. Но он

же возвращался все эти дни. Значит, что-то его тянуло. Не только долг. И

если это что-то было сильнее его страха и его холодной решимости

изолироваться, то, возможно, это был еще не конец. Возможно, это было только

начало настоящего конфликта — конфликта между его одиночеством и

зарождающейся, неосознанной ответственностью.

А пока ей нужно было найти, чем кормить это существо, если не обычной пищей.

Ответ, она чувствовала, лежал не на ее полках с травами. Он витал в том

самом таинственном лесу, о котором он так не хотел говорить. И Лира начала

понимать, что, если она хочет спасти Пепелька, ей, возможно, придется

отправиться на его поиски самой.

Глава 6

Тишина, опустившаяся на «Лунный фамильяриум» после полуночи, была особого рода.

Она не была пустой или мертвой. Она дышала. Глубоким, размеренным дыханием

спящих существ: свистом крыльев сновидца-летуна в его гамаке, посапыванием

старого барсука-травника в своем гнезде из папоротника, едва слышным

жужжанием светлячков, заключенных в стеклянные шары для ночного освещения.

Это была живая, насыщенная тишина храма, где каждый обитатель был погружен в

свои тайные, звериные сны.

Лира сидела в своем потертом бархатном кресле у камина, где угли догорали,

окрашивая комнату в багровые и оранжевые тона. Книга «Аномалии магического

метаболизма у гибридных существ» лежала у нее на коленях раскрытой, но она

уже давно не видела строк. Взгляд ее был прикован к корзинке у ее ног, где

на мягкой подстилке из целебного мха лежал Пепелек.

После сегодняшней размолвки с Арвеном внутри нее бушевал ураган из

противоречивых чувств. Обида, острая и колючая, сменялась досадой на саму

себя. Зачем она дала волю раздражению? Зачем перешла на личности, упрекнув

его в равнодушии? Она, всегда такая терпеливая с испуганными животными,

сорвалась на испуганного человека? Существо? Ей было непонятно, кем именно

он был, но его страх был осязаем, как запах дыма.

«Больше не потревожу». Эти слова звенели в ее ушах, холодные и окончательные,

как приговор. И теперь, в этой глубокой ночной тишине, она чувствовала не

облегчение, а нарастающую тревогу. Она осталась один на один с загадкой,

которую не могла разгадать. И загадка эта тихо умирала у ее ног.

Она откинула тяжелый плед, встала и на цыпочках подошла к корзинке. Присела на

корточки, вглядываясь в очертания крошечного тельца в полумраке. Он был так

же неподвижен, как и днем. Его бока едва заметно поднимались и опускались.

Она уже машинально протянула руку, чтобы проверить пульс у основания его

шеи, как вдруг…

Мелькнуло.

Словно крошечная искра, пойманная краем глаза. Где-то в глубине корзинки.

Лира замерла, затаив дыхание. Прищурилась, стараясь не моргать. Неужели ей

померещилось? Игра света от угасающих углей?

Нет. Вот оно снова. Слабый, едва различимый, но неоспоримый свет. Он исходил не

снаружи, а изнутри. Из самого центра тельца котенка, из области, где у

магических существ обычно располагается ядро — резервуар их врожденной силы.

Свет был тусклым, призрачным, мерцающим, как свет далекой звезды, едва

пробивающийся сквозь толщу облаков. Он не был однородным: он пульсировал,

волнами, то почти исчезая, то становясь чуть ярче, отчего пепельная шерстка

на мгновение приобретала странный, неземной оттенок — серебристо-золотистый,

словно смесь лунного света и отсвета пламени.

Лира ощутила, как по спине пробежали мурашки. Это не было галлюцинацией. Это

было чудо. Тихое, умирающее, но чудо.

— Его магия, — прошептала она, и ее голос прозвучал громко в абсолютной тишине.

— Она жива. Она борется.

Осторожно, с благоговением археолога, обнаружившего хрупкий артефакт, она

опустилась на колени на теплый ковер. Она не зажгла светильник, не сделала

ни одного резкого движения, боясь спугнуть это хрупкое проявление. Она

просто наблюдала, отдаваясь своему дару полностью. Она закрыла глаза,

отключив обычное зрение, и «прислушалась» к нему всем своим внутренним

существом, той частью души, что была настроена на частоты жизни.

И тогда она поняла. Это был не просто случайный свет. Это был сигнал. Голодный,

отчаянный, бессознательный маяк. Его магическое ядро, запертое в

непроницаемую скорлупу, инстинктивно, на самом глубинном уровне, искало

резонанса. Оно кричало в пустоту, пытаясь найти созвучие, родственную

энергию, которая могла бы стать ключом, отмычкой, питательной средой для

того, чтобы пробить блокаду изнутри.

Лира углубилась в ощущение, пытаясь определить «вкус» этой потребности. Она

перебирала в памяти знакомые спектры: мягкая, серебристая энергия лунных

существ; спокойная, глубокая и земная сила лесных духов; игривая, изменчивая

магия речных фейри; стабильная, прочная аура гномов-камнерезов.

Ничего не подходило.

Потребность Пепелька была иной. Более первичной. Более огненной. В ней

чувствовался голод не просто к силе, а к силе определенного качества —

чистой, неразбавленной, почти что первородной.

В ее сознании, тренированном годами изучения