вернулась в спальню, посмотрела еще раз, но никаких альбомов не увидела, и заглянула в соседнюю комнату.

В ней явно жил мальчишка — на стенах постеры, на письменном столе компьютер, в углу тапки, которые подошли бы по размеру великану, а на идеально прибранной кровати — с кружевным покрывалом, разумеется, — полинявший и вытертый медведь с разными глазами.

Должно быть, один глаз когда-то потерялся в игре и вместо него пришили пуговицу.

Сюда явно никто давно не заходил.

Ах, да!.. Мальчик-то в Зеленокумске у тетки!..

Тут наконец Маня зарыдала навзрыд. Затряслись руки и подкосились ноги.

Она рыдала, слезы капали на мокрое платье, на крашеные доски пола, на голову разноглазого медведя.

— Да что же это такое, — шептала Маня, когда рыдания немного утихали, и била себя кулаком по бедру. — Что за истерика, успокойся, успокойся немедленно!

Постепенно стало легче.

Она утерла лицо подолом и стала осторожно спускаться вниз.

Ей предстояло еще раз… переступить через Наталью.

Вся молодежь постепенно переместилась из душной залы в сад, где были разбиты павильоны и сооружены цветочные беседки. Погодины знали толк в гостеприимстве и умели занять самое разное общество.

Вот-вот должны были начаться танцы, для чего была призвана полковая музыка — для музыкантов тоже был устроен отдельный шатер.

Мишель злился и грыз ногти — из Васильчиковых никто не показывался, — а флиртовать и задираться со всеми подряд в отсутствии Мари было безумно скучно. Только ее гнев пьянил его по-настоящему.

Хотя еще неделю назад он присмотрел себе очередной предмет для воздыханий — молоденькую и хорошенькую Юлию, супругу румынского помещика Лупеску. Помещик был молодец собой, особенно в румынском платье и при сабле, и тем веселее, кажется, будет натянуть ему нос.

На конной прогулке в окрестностях Машука, куда все общество давеча отправилось, он дал франтихе себя догнать и даже сорвать фуражку, которую она тут же пресмешно нахлобучила и добилась желаемого — хохота и поздравлений.

Мишель знал, что Мари непременно донесут, и ждал от нее упреков и вопросов, а когда таковых не последовало — разозлился.

Для нынешнего вечера он тоже припас одну штуку, и, кажется, напрасно — Васильчиковы не явились.

— Мишель, присоединяйтесь к нам! — позвала его из шатра одна из сестер Верзилиных. — Что вы там скрытничаете в темноте? Лучше явите нам образчики вашего поэтического таланта!..

— Ежели вам нужно таланта, — слегка пригнув голову при входе, хоть совсем и не был высок, проговорил Мишель любезно, — обратитесь к наследию господина Пушкина. Вот где настоящий-то гений!

— Полно вам, Михаил Юрьевич, — упрекнул кто-то из офицеров. — Вам ли не знать себе цену!

— Не знаю и знать не желаю, — объявил Мишель.

— Из Петербурга пишут, ваша «Казначейша» наделала немало шуму. Нумер «Современника» из рук в руки передают!

— Да, я совершенно расплевался с господином Краевским, который, изволите ли видеть, напечатал «Казначейшу» без всякого моего на то согласия!

— И ведь доброе дело сделал для читающей публики, — тихонько заметила младшая Верзилина, кажется Надежда. — Теперь и Петербург имеет счастье наслаждаться вашими творениями.

— Мой самый большой недостаток — тщеславие и самолюбие, как вы угадали, мадемуазель. Похвалив мои вирши, вы еще на вершок вырастили льва, который таится у меня в душе и жаждет признания и славы!

— Мы и не подозревали у вас гривы, господин Лермат, — добродушно пошутил толстый полковник, и Мишель вдруг вспыхнул, скорее по привычке, чем от обиды.

— Изволите ли видеть, — начал он и выступил вперед, где свечи горели особенно ярко и было совсем светло, — такие шутки…

— Мишель!

Лермат оглянулся, глаза сверкнули, и всем присутствующим показалось, что они и впрямь в опасности — лев разгневан.

— Мишель, по срочному делу. — В шатер вошел младший Васильчиков, брат Мари. — Прошу прощения, дамы и господа.

— Александр, — Мишелю не хотелось отступать, так и не доссорившись, — у нас важный разговор…

— Дело не терпит отлагательств, князь ожидает. Поедемте, Мишель.

Тут он вдруг понял, что на самом деле случилось нечто такое, о чем ему немедленно следует знать, и в голове все сложилось: Мари не приехала на вечер, но сейчас прислала брата, якобы от имени отца, старого князя Васильчикова.

Мишель быстро поклонился, пробормотал по-французски какие-то извинения и вышел следом за Александром.

— Каков мальчик уродился, — пробормотал толстый полковник, когда Лермат уж точно не мог его услышать. — Изволите видеть, чуть что, так и кидается, как есть лев! И байронизму уж больно много, такое презрение к жизни в столь небольшие лета…

Пока шли к коновязи, Мишель молчал, а садясь на лошадь, все же спросил шутливо:

— Зачем я понадобился нашей La rose du Caucase в столь поздний час?

— Папа тебя вызвал, а вовсе не Мари, — сухо ответил Александр. — Нам нужно поспешить.

— Как?!

Васильчиков-младший ничего не отвечал, и они — один за другим — понеслись вдоль глухих заборов, вслед хрипло и свирепо залаяли разбуженные собаки.

В княжеском доме, как показалось Мишелю, никто не спал, и камердинер тотчас же провел его в кабинет старика.

Александр вошел следом и притворил тяжелую дверь.

Мишель оглянулся на него, посмотрел на старика в креслах и вдруг встревожился:

— Чем могу служить, князь?

— У меня только что был военный губернатор, — проговорил Васильчиков, и что-то засипело у него в чубуке. — Я проводил его и счел необходимым поставить вас в известность о некоем… несчастии, Михаил Юрьевич.

— Мари?! С ней… нехорошо?..

— Моя дочь, хвала Господу, здорова и благополучна, насколько возможно нынче вечером.

— Князь, вы говорите загадками. Разве нынче какой-то особенно неприятный вечер?

— Военный губернатор известил меня, что сегодня около десяти часов в своем доме был застрелен господин Лупеску.

— Что? — переспросил Мишель зачем-то.

Князь взял с подноса второй чубук и принялся с ним возиться. На Мишеля он не смотрел.

— Его супруга, госпожа Юлия Лупеску, утверждает, что ее муж застал ваше с ней, — Васильчиков вздохнул, — свидание. Такое… решительно свидание. Вы же известный la coqueluche des femmes (любимец женщин) и, кажется, гордитесь этим званием.

— Свидание? — вновь переспросил Мишель. В висках у него застучало.

— Я применил все свое красноречие, чтобы отговорить военного губернатора брать вас под стражу тотчас же, на вечере у Погодиных. Он согласился, но soit dit entre nous (меж нами будь сказано), без всякой охоты.

Самое трудное было сказано, и старый князь Васильчиков почувствовал себя несколько свободнее. Он пошевелился в кресле, смахнул соринку с письменного стола и наконец взглянул на своего молодого vis-a-vis.

Он знал людей, многое прошел, покуда достиг нынешнего своего положения правой руки наместника государя на Кавказе, и ошеломленное лицо Мишеля и растерянный