Князь словно спохватился:

— Садитесь, господа. Как говорят у нас в деревне, в ногах правды нет.

Александр сейчас же опустился в свои любимые кресла с правой стороны отцовского кабинетного дивана, а Мишель Лермат продолжал стоять.

— Князь, клянусь честью, я не убивал Лупеску! Ни сегодня, ни вчера и никогда! Я не знаю, в каком мало-мальски здравом уме могла родиться злая мысль сделать на меня донос…

— Эта мысль вовсе не какого-то mouchard (доносчик, шпион), а вашей доброй приятельницы — госпожи Лупеску.

— Я не верю! — крикнул Мишель, хотя поверил каждому слову старого князя Васильчикова. — Для чего нужна такая каверза?! Кем она придумана?

Отец и сын смотрели на него с сочувствием — он ненавидел, когда ему сочувствовали, — и молчали.

Самым лучшим, самым правильным сейчас было бы выйти из кабинета, вскочить на лошадь и умчаться в горы! Нарваться на передовой отряд горцев и погибнуть, захватив с собой двоих или троих врагов!

Но Мишель почему-то не мог двинуться с места.

В дверь осторожно постучали, и голос Мари спросил приглушенно:

— Папа, можно войти?

Старый князь Васильчиков вдохнул и проговорил:

— Входи, Маша.

— Нет, — быстро сказал Мишель, как только дверь отрылась, — княжна, я прошу вас!.. Наш разговор не для… для…

— Моих ушей, хотите вы сказать. — Она прошла и села на диван, поближе к брату.

— Благодарите Мари, месье Лермат. Она настояла на том, чтобы я убедил военного губернатора в том, что нет никакой срочности во взятии вас под стражу.

— Папа, сейчас самое главное придумать, как поступить месье Лермату, чтобы избегнуть военного суда и приговора.

— Мари, — подал голос Александр, — мы не в силах изменить положение дел.

— Разумеется, в силах! Никто из нас не верит, что Мишель… убил этого глупого Лупеску!

— Мари!

— Папа, он и впрямь глуп, как пробка!

— Лупеску убит, при этом злодейски.

— Как? — спросил Мишель. — Как он убит?

— Выстрелом из пистолета в спину.

— Мишель никогда не стал бы стрелять в спину, — горячо проговорила Мари. — Всем нам хорошо известен его нрав! Он скорее даст отрубить себе правую руку, чем совершит бесчестный поступок!

— Все общество осведомлено о горячности месье Лермата.

— Горячность и подлость во всем друг другу противоположны, папа!

— Мари, я очень сожалею, что позволил тебе вмешаться в мужские дела.

— Менее всего беспокойтесь обо мне, — тихо сказал Мишель. — Я того не стою. Разрешите откланяться, господа. Благодарю вас за то, что так близко к сердцу приняли мою судьбу.

Он направился к двери, но приостановился:

— Клянусь честью, князь, я не совершал того, в чем меня обвиняют.

Мари вскочила:

— Папа! Сделайте же что-нибудь! Ради меня! Я умоляю вас! — И она упала перед отцом на колени.

Это было так неожиданно и так страшно, что все трое мужчин кинулись к ней, принялись поднимать, а она отталкивала их, сопротивлялась, слезы лились из глаз совсем беззвучно.

Беззвучные слезы Мари — самое жуткое, что Мишелю пришлось видеть в своей жизни, куда там отряду горцев…

Наконец удалось усадить ее в кресла. Александр подал воды и нюхательную соль.

— Боюсь, мы можем лишь отсрочить… — пробормотал смущенный старик Васильчиков.

— Папа, умоляю вас, давайте отсрочим, у нас будет немного времени, чтобы установить, кто и зачем на самом деле застрелил этого глупого…

— Мари! — в одни голос перебили отец, брат и Мишель, но она все же договорила упрямо:

— …Лупеску.

— Я не стану прятаться, князь, я ни в чем не повинен.

— Изволите видеть, он не станет прятаться! — зафыркал старик и задвигал кустистыми, как у филина, бровями. — Я не собираюсь вас прятать, молодой человек, а собираюсь отправить вас в самое пекло! Сегодня ночью выступают два баталиона Куринского егерского полка в сторону ущелья Хан-Калу и далее к Дада-Юрту. Командовать назначен генерал-лейтенант Галафеев, мой старинный приятель еще по Пажескому корпусу. Александр и вы, Мишель, отправляйтесь немедленно в лагерь. Я напишу генералу и попрошу нижайше, чтоб он включил в приказ о выступлении своего отряда поручика Лермата.

— Мишель останется в отряде, — подхватила Мари, — а ты, Александр, вернешься к Погодиным и известишь общество, что Мишель срочно отозван на вылазку. Что ты приезжал с приказом, проводил его до места и вернулся.

— Девка, а ведь дело говорит, — пробормотал старый князь Васильчиков с некоторой гордостью. — Распорядись-ка насчет самовара, Маша. Пока я буду писать к генералу, угости молодцов, сегодня в ночь разъездов у них уж больно много…

Александр вышел первым, за ним Мари, и Мишель, затворивши дверь в кабинет, где старик уже взялся за перо, удержал ее за руку.

Она посмотрела на него вопросительно и тревожно.

— Я не знал, поверьте мне, княжна. — Он осторожно, словно боясь повредить, поцеловал ее пальцы и приложил на мгновение к своей горячей колючей щеке. — И не догадывался даже.

— Сделайте так, чтоб вас не убили в первом же деле.

Он посмотрел ей в лицо и пообещал:

— Не убьют.

Идти нужно было в гору, и довольно высоко.

Маня постояла, посмотрела, задрав голову, на памятник Ленину, до которого ступенек было не сосчитать. И пошла потихоньку.

Ей пришло в голову, что она непременно должна изучить памятник Ленину в Пятигорске.

Ночь после гибели Натальи Истоминой прошла ужасно — полночи Маня просидела в участке, давая «показания», потом совсем не могла спать, ей все мерещилась лестница, сбитый ковер и неестественно вывернутая шея.

Маня только бесконечно ходила по номеру, Волька с тревогой следил за ней.

Потом она сообразила, что можно выйти на улицу.

До утра они вдвоем бродили по спящему Пятигорску, прислушивались к шорохам и отдаленным голосам — голоса и шорохи их пугали, — выпили кофе в каком-то бессонном кафе.

Кофе варил худой старик в длинном восточном халате. Когда Маня принялась пить, обжигаясь и дуя на пальцы — было так горячо, что даже кружку трудно держать, — он долго смотрел на нее, потом куда-то вышел и вернулся с большим куском пирога, от которого шел такой запах, что у Мани помутилось в голове.

— Ачма, — сказал старик про пирог. — Кушай, дочка, не стесняйся. Жена делает самый лучший ачма в этом город. Солнце встанет, ачма уже горячий, так и просит: съешь меня, съешь меня!

Маня съела лучшую в городе ачму, немного повеселела и, когда рассвело, уселась на лавочку возле калитки домика Лермонтова ждать Даниила.

Он появился, когда стало уже жарко и Маня почти задремала.

Кое-как она объяснила ему, что ей срочно нужно попасть в музей, и если он и удивился, то виду не подал.

Они вновь обошли все комнатки, в которых ничего