— Да чего там помогать, сидите! Нарзан в баллоне, а фотки в альбоме, сейчас все принесу.

И она пошла по неровной плиточной дорожке в сторону желтевшего сквозь листья винограда домика.

Маня попихала Вольку ногой — тот не реагировал, — посмотрела вокруг и почесала голову.

…Так тяжело было на душе, словами не выразить и писательской головой не придумать!

Вот жили люди в домике у подножия Машука. И все у них было — любовь, дело, сын, тетка в Зеленокумске, кот толстый.

И мечты о лучшей жизни были, разумеется, а как же!.. Ведь всегда хочется лучшего, сколь бы ни было хорошо то, что имеется.

Лучшего — значит, всего больше!

Денег — больше. Дом — больше. Друзей и важных людей вокруг — больше. Красоты — в самом примитивном ее смысле! — больше!

Действительно, красоты Пятигорска и кавказских долин и гор, красоты Цветника, весеннего Бештау, роз и парков недостаточно для «успешного человека»! Ему необходимы алая «Порше» с личными номерами, личная блогерша и личная квартира в Москва-Сити на сорок третьем этаже — вот где настоящая красота! То, что на «Порше» негде и неудобно ездить, блогерша надоест через месяц, а в квартире то и дело нет воды — насосы не справляются, — в зачет не идет.

Так «положено» жить «успешному человеку», а кто и зачем это «положил» — вообще неважно!

— Ну что? — сказала Маня коту, чтобы немного заглушить тяжелые думы. — Остался ты без хозяина, да?..

Она встала, переступила через Вольку, зашла в палисадник и понюхала роскошную розу — как та самая Мари, дочь князя Васильчикова из «временного континуума».

В глубине сада, который вовсе оказался не так уж мал, возились в кустах птицы, и жаркий ветер ерошил листья ивы, росшей в отдалении.

Ива была громадной и таинственной. Мане моментально показалось, что оттуда, из-за плакучих веток, кто-то наблюдает за ней.

Она поднялась на невысокое крылечко, застеленное восточным ковром, и заглянула внутрь — тихо, прохладно.

— Наташ! — позвала Маня. — Вам точно не нужно помочь?..

Сверху раздались торопливые шаги, что-то стукнуло, и Наталья прокричала в ответ:

— Я детский альбом искала, засунула куда-то! Иду!..

Маня вернулась в сад, задрала голову и поизучала гигантское абрикосовое дерево.

…Вот ведь глупость какая! Она, Маня Поливанова, в первый раз в жизни видит дерево, на котором растут абрикосы! А черешня, о которой мечтал Толя Истомин, пока еще не сделался «знаменитым шефом Толяном», как выглядит?..

И ежевика!

Родители всегда привозили из Грузии, где жили их друзья, корзиночку ежевики, укрытой влажными листьями. Под листьями лежали крупные черные ягоды, словно немного подернутые водяной пылью. Маня ела ежевику, и у нее становились черными пальцы и рот!..

И так это было весело!

Посреди роз торчала почему-то палка с огуречной плетью, усыпанная желтыми цветами, и маленькими, с мизинец, колючими огурчиками. Маня сорвала два, откусила и застонала от восторга и счастья.

…Такой огурец нельзя ни купить, ни вырастить в Москва-Сити, а в нем, в таком огурце, заключен огромный смысл, почему люди этого не понимают?..

В доме вдруг что-то стукнуло, задрожало, покатилось, раздался короткий вскрик.

Маня уронила второй огурец.

Под ноги ей подкатился ощетиненный, перепуганный Волька.

— Наташа! — Маня огромным прыжком перелетела клумбу, чуть не упала и ворвалась в дом. — Наташ, что случилось?! Вы упали?

Никто не ответил.

Маня обежала комнату, заглянула на кухню — никого, только греется на плите кофейник, — помчалась дальше и снова чуть не упала, споткнувшись о… Наталью.

Она лежала возле лестницы, как-то странно вывернув шею и ноги. Распахнутые глаза смотрели в потолок.

Мане стало плохо.

Потемнело в глазах, и кончился воздух.

Она попятилась, схватилась за стул, уронила его — стул тяжело загрохотал по дощатому полу.

Держась за стену, Маня добралась до крыльца.

На улице тоже не было воздуха и света, очень темно.

Маня села на ступеньку и с трудом разглядела в окружающей тьме какой-то кувшин.

Липкими от страха и дурноты руками она нащупала кувшин и перевернула его себе на голову.

Поток ледяной воды обрушился на нее, потекло по волосам и за шиворот, но вернулись дыхание и свет.

Маня несколько раз судорожно втянула воздух и допила из кувшина остатки воды.

…Это Наталья поставила его на ступени, вон и стаканы рядом — тяжелые, глиняные, чтоб не сразу согрелись. Она поставила, чтобы вынести в беседку.

— Наташа, — позвала Маня хриплым шепотом. — Вы живы? Вы все-таки упали?..

Волька щерился возле ее ног, пританцовывал и утробно рычал.

— Наташа? — повторила Маня.

Нужно заставить себя встать и посмотреть. Может быть, можно помочь…

Ты должна.

Ну, соберись, соберись, рохля!..

Держась обеими руками за стойку крыльца, Маня кое-как подняла себя и кое-как пошла, волоча левую ногу.

Помочь уже нельзя, это Маня откуда-то знала. Но она должна все же проверить.

Наталья не дышала, и никакая помощь ей не требовалась.

Маня зарыдала, но и рыдать было нельзя, и она перестала, только судорожно втягивала воздух.

Ей очень хотелось как-то поправить Наталье голову — очень неудобно так лежать, очень трудно! — но и этого тоже нельзя.

Маня посмотрела на раскинутые руки, на задравшийся подол сарафана — и вдруг вспомнила, зачем Наталья отправилась в дом.

Она собиралась принести альбомы! Альбомы с фотографиями! Она искала какой-то детский и долго не выходила!

Рядом с телом не было никаких альбомов.

Маня постояла — ее качало, — осторожно переступила через лежащую Наталью и стала медленно подниматься по лестнице.

— Ничего, ничего, — говорила она себе. — Ты дойдешь, ничего. Ты дойдешь и сразу позвонишь. Тут же!..

На площадке второго этажа ковер был сбит и перекручен — должно быть, Наталья пыталась удержаться, — и тоже не было никаких альбомов.

Маня вошла в распахнутую дверь и осмотрелась.

Она оказалась в спальне, словно, перешагнув порог, перенеслась в очередной «временной континуум», в мир Наташи и Толи, какими они были когда-то.

Здесь были снежной белизны кровать под кружевными покрывалами с подушками, стоящими идеальным уголком; картина — вышитые бисером лебеди среди синего моря; трельяж с расставленными баночками и тюбиками; в вазе, похожей на пирожное безе, нарциссы.

Над пышным изголовьем портрет Анатолия Истомина — почему-то в горностаевой мантии и короне.

Маня улыбнулась дрожащими губами.

Ящик прикроватной тумбочки немного выдвинут, и в нем пусто.

Ветер отдувал тонкую штору, кольца шевелились и тихонько бренчали.

Маня вышла на балкон — кругом цветы в горшках и длинных ящиках, запахи сада и лета; маленькое креслице и плетеный столик с пепельницей.

Вон внизу косматая ива.

Мане еще показалось, что там кто-то прячется!

Она