не изменилось, и Маня, сгорая от нетерпения, даже посидела на связке соломы, предназначенной для крыши.

— Потом будете всем рассказывать, что сидели на крыше дома Лермонтова в Пятигорске, — пошутил Даниил.

Самым страшным было шагнуть на веранду.

Но Маня шагнула.

«Временной континуум» продолжал работать, и очнулась она, только когда Мишель и Александр садились на коней, а они с отцом смотрели с крыльца, как молодые люди уносятся прочь, в темноту.

Даниил, как и в прошлый раз не заметил ее отсутствия, хотя Мане показалось, что отсутствовала она долго.

Мало этого! Она вернулась ровно на той же фразе, что провалилась!

Даниил говорил:

— Все равно музей пока закрыт, а вам здесь так нравится! Мне кажется, Лермонтову бы тоже понравилось, если бы здесь вдруг стал работать еще какой-то писатель. Хотите ключ?

Маня не поняла:

— Какой ключ?

Она думала только о том, что нужно спасать Мишеля, но не знала как?!

…Как?!

— Ключ от этой двери! Я не всегда бываю на работе, у меня конференции разные, выездные сессии, вы можете приходить, открывать дверь, сидеть на террасе и что-нибудь придумывать свое, писательское. Директора я предупрежу.

Маня уж никак не могла сидеть на террасе — она сразу проваливалась в другое измерение, как столько вступала на крашеные доски пола!

Но Даниил этого не знал, а перспектива заполучить собственный ключ от «временного континуума» показалась Мане волшебным подарком судьбы.

Она схватила ключ и помчалась в «Лермонтовские ванны» записывать увиденное, даже не поблагодарив Даниила как следует.

Писала она остаток дня, пока не свалилась спать, и снилась ей тревога.

А утром пришла в голову мысль, что она обязательно должна изучить памятник Ленину.

Время от времени — нет, почти постоянно! — в голову писательницы Покровской приходили довольно странные мысли.

Издали, еще из коридора, она заметила в холле своего кавалера Вадима. Он вольготно расположился на диване, а напротив сидела дама сказочной красоты и неопределенных лет. Дама была облачена в алый, в рюмочку, брючный костюм, короткий кружевной топ и золотые туфли и оснащена гигантской сумкой «Гуччи» и солнечными очками, установленными поверх платиновых волос.

Маня некоторое время прикидывала, как лучше поступить, вернулась к себе и с большими усилиями, кряхтя и обливаясь потом, выбралась в окно.

А потом еще и Вольку вытащила, который честно недоумевал, отчего это хозяйку потянуло на акробатические номера!..

Зато Вадим и его красавица остались позади!

Примерно на полпути к Ильичу Маня поняла, что не дойдет. С каждой ступенькой боль в левом колене становилась все острее, отдавала то в локоть, то в спину, и уже трудно было улыбаться встречным, легко и весело сбегавшим вниз, делать вид, что все в порядке.

Лавочки по обе стороны гигантской лестницы все были заняты. Маня обратила внимание, что в Пятигорске любят посидеть на лавочках.

Наконец она доковыляла до почти свободной — на ней сидела одна-единственная девушка, — подошла, опустилась и объявила:

— Привал! — И улыбнулась девушке.

Та не обратила на соседку никакого внимания. Она плакала, совсем по-детски утирала слезы ладонями и время от времени пыталась то ли погладить, то ли как-то закрыть руками непонятное существо, лежавшее у нее на коленях.

Волька моментально залез под скамью — в тень, — и оттуда часто и тяжело задышал.

Маня достала из рюкзака поилку и налила ему воды.

— Волька, попей! Попей, собака.

Он фыркнул от удовольствия и принялся мерно лакать.

— Ваша собака пьет, — вдруг выговорила девушка, — и все с ней в порядке! А моя умирает! — И зарыдала в голос.

Маня немедленно кинулась утешать.

— Ну что вы, что вы, — забормотала она, придвигаясь к девушке и намереваясь ее обнять. — Собаки ведь как люди, живут и умирают. У вас первая собака, да? А отчего она умирает? Заболела? Или от старости?..

— От… от голода, — выговорила девушка сквозь рыдания. — Моя единственная собака умирает от голода!

Маня вытаращила глаза.

— Может быть, — начала она осторожно, — имеет смысл ее… покормить? И она останется жива?

— Они сказали, процесс необратимый! Уже поздно! Понимаете?! А она сказала, что не знала! И сказала, что лучше выбросить совсем!

Маня слегка отодвинулась, нагнулась и на всякий случай посмотрела под скамейку. Волька был весьма упитан, томен и блаженно лежал на боку.

— Расскажите толком, — поспросила Маня неуверенно.

Ей уже не очень хотелось слушать, она понимала, что девушка не в себе.

Может, наркоманка?..

— Она заморила голодом мою собаку. — И девушка опять залилась слезами. — В клинике сказали: поздно, у нее дистрофия, она не поправится! А я не знала ничего, я вчера только прилетела!

— Кто заморил?

— Мама. Я оставила ее маме! Я раньше квартиру снимала, и можно было с собакой! А новые хозяева не пускают! Я и оставила маме до конца учебного года! А мама ее погубила.

— А зачем ваша мама так сделала?

— Господи, у нее самый главный страх в жизни — растолстеть, понимаете?! Она сама ничего не ест, и собаке не давала, боялась перекормить!

— Какая-то чепуха, по-моему, — призналась Маня осторожно. — А где ваша собака сейчас?

— Да вот же она! — И девушка отняла руки от существа на коленях. — Вот! Видите!

Меньше всего существо было похоже на собаку, пусть самую маленькую, самую задохлую!..

На коленях у девушки лежало обтянутое сухой тонкой кожей тельце, обсыпанное перхотью. Из тельца во все стороны выпирали острые кости и какие-то неровные шишаки. Время от времени существо начинало подергиваться, мелко дрожать.

— Она мерзнет, — машинально сказала Маня. — У нее нет сил.

Ничего теплого у нее не было с собой и не могло быть — в летнем Пятигорске! — но она принялась остервенело рыться в рюкзаке и раскопала тонкий белый шарфик, подарок Анны Иосифовны.

«Ты много ездишь, — сказала Анна, вручая подарок. — Во всех русских городах непременно бывают удивительной красоты монастыри и храмы. У тебя всегда с собой должен быть платок, чтобы ни от кого не зависеть и ни о чем не просить».

С тех пор Маня всегда носила шарф с собой и доставала из рюкзака, только чтобы отдать в чистку.

Она сложила шарф вчетверо, накрыла дрожащее существо и выхватила телефон.

— Она умрет, да? — И девушка посмотрела на нее с ужасом. — Ей же совсем плохо, да?..

— А вы не спрашивали у вашей мамаши, как поживает ваша собачка? — злобно огрызнулась Маня. Телефон гудел ей в ухо. — Гуляют ли с ней? Что она ест? Вы что, не понимаете ничего?! Собака, даже крохотная, — это прежде всего ответственность! Перед окружающими и перед собакой! Или вы дура?

— Кто дура? — спросил в трубке изумленный Володя Береговой. — Поливанова,