счастье нашему достопочтенному гостю, — старик наклонился низко, коснулся рукой земли. — Счастья и здоровья родителям и детям его. И если нетрудно, пусть простит меня наш уважаемый гость, что нарушил обычай — поспешил с вопросами.

Он сделал паузу, погладил с достоинством бороду и продолжил:

— Что понадобилось благородному гостю в наших краях? Почему в такую жару не сидит он в чайхане, не пьет зеленый чай, а что-то ищет в нашем бедном кишлаке?

Агроном куда-то исчез. Участковый на ухо что-то говорил лейтенанту. Спирин решительно шагнул вперед и сказал:

— Передайте, пожалуйста, этим людям, что братья Ариповы — и Хаким, и Абрахим — злостные спекулянты и заслуживают сурового наказания по нашим советским законам.

Когда лейтенант кончил переводить, поднялся шум. Но снова поднял руку седобородый старик:

— Зачем, не зная человека, обливать его помоями? Зачем таить в себе так много злобы? Или нашему дорогому гостю дано две жизни, и он не спешит наслаждаться одной?.. Вот я — троюродный брат Ариповых Хакима и Абрахима сам давал им виноград на продажу. И вот он давал, — повернулся старик и ткнул пальцем в первого попавшего. — И он… И он…

— Сколько? — спросил Спирин, обращаясь к старику, минуя переводчика, потому как почувствовал, что все стоящие перед ним отлично понимают его, и не ошибся.

— Чего сколько? — не понял старик, но переспросил на русском языке, почти без акцента.

— Сколько давали винограда? Сколько и когда? — жестко повторил Спирин, твердо глядя в глаза старику.

Тот отвел глаза, пробормотал:

— Э-э-э, достопочтенный гость, много давал. А когда — не помню. Разве все упомнишь, что было между родственниками. Сами разберемся, ты не беспокойся, езжай домой.

— Не помните? А деньги? Сколько денег отдавали Ариповы вам за ваш виноград? Это вы должны помнить.

— Конечно, помню. Деньги счет любят, — старик приободрился. — Сколько давал винограда, столько и денег получил. Мои братья — люди честные, не обманут…

Обратно в город Спирина и лейтенанта повез на своих «Жигулях» участковый. Ехали они не по центральной автостраде, а по узким асфальтированным дорожкам вдоль каналов, четко разделяющих колхозные поля. Несколько раз останавливались, участковому нужно было решить какие-то вопросы с колхозниками. И везде, куда хватал взгляд, работали люди. Старики, женщины, молодежь… Работали весело, улыбались радостно. И Спирин с удовольствием смотрел на них, хотя было очень обидно, что не могут они противостоять кучке наглецов, использующих их труд в свое благо, живущих за их счет. Не могут? Не хотят? А скорее всего — слишком гуманно мы подходим к этим подонкам…

Когда Спирин вернулся домой, на столе начальника отдела уже лежал внушительных размеров пакет, очевидно переданный с летчиками рейсовых самолетов. В этом пакете был десяток заявлений от разных людей, в которых говорилось, что они в разное время давали разное количество винограда братьям Ариповым… И, как бы между прочим, жаловались на действия Спирина, оклеветавшего их честных и трудолюбивых земляков.

Руководство решило пока отложить материалы на братьев Ариповых до более благоприятного момента. А тут они сами куда-то исчезли. Через год опять объявились как ни в чем не бывало. А следом не замедлила и ориентировка об их ограблении под Москвой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой читатель знакомится с чисто деловой женщиной

Элле Трифоновне всегда не хватало времени. Не было еще случая, чтобы она осталась собой довольна, чтобы успела сделать намеченное. Вот и сегодня — встала рано, а уже опаздывает, выбивается из графика. Парикмахерша еле шевелится, сушуар плохо сушит…

Вышла из парикмахерской, стала садиться в машину, зацепилась прической… Хорошо, хоть Сергей молчит, а то бы ему досталось… Ишь, молчун… Даже внимания на ее новую прическу не обратил. Вчера привел в магазин двух каких-то ханыг и приказывает — то ему подай, то ему принеси… Ну, она ему и выдала!

«Обиженного из себя строит. Не заслужил еще, чтобы подавали. Думает, завел амуры с директрисой, значит теперь все дозволено?! Шалишь. — Она коротко вздохнула и отвернулась, поглядывая на проплывающие мимо здания. — Шалишь, — повторила еще раз мысленно и осталась довольна собой, своей решительностью и твердостью. — Прежде всего дело. А всякие там гарниры — потом».

Въехали во двор. Элла Трифоновна любила свой магазин. Да — свой, потому что она его выстрадала, вывела в передовые, подняла на щит почета.

Она прошла к себе в кабинет, на ходу здороваясь с продавцами, все отмечая цепким взглядом. По установленному порядку, через пять минут собрались старшие продавцы. Заведующих отделами, как таковых, не было — магазин небольшой. Быстро решили насущные вопросы и разошлись. Осталась лишь Толчанова из бакалеи.

— Как проверились, Верочка? — небрежно спросила, тщательно скрывая свой интерес, Элла Трифоновна.

Та сразу в крик:

— На пятьсот рублей не идет. Все на два раза проверили. И что за напасти… Кто взял?! Господи, да за что…

— Не ори, дура! Услышат. Скажи лучше, новенькие как ведут себя?

— Плачут. Это все Надька! Больше некому. Я ее сразу, стерву, раскусила. И когда вы мне перестанете давать учеников?! — внезапно перестав плакать и вытерев слезы ладонью, спросила Вера. — На что они мне? Другим давайте. Они меня скоро по миру пустят…

— Ладно прибедняться. — Строго сказала Элла Трифоновна. — Знаешь, поди, что с тебя ни рубля не возьму за эту недостачу. А молодых учить нужно. На, вот… — она открыла сейф, достала оттуда сотенную бумажку. — Покажи пример девчонкам: мол, так и так, раз допустили недостачу, нужно ее покрыть как можно быстрее.

— Они согласны. Просят только отпустить в деревню. У родителей денег взять.

— Пусть завтра и едут, — решила Элла Трифоновна и выпроводила Веру из кабинета. Оставшись одна, достала из сейфа тетрадь в клеенчатом переплете и среди записей сделала пометку, исправив цифру «500» на «400».

Это была ее дежурная хитрость — испытание молодых. Потому и держала в бакалее Верочку Толчанову, тугодумую, но исполнительную работницу. Отпуская товар продавцам, Элла Трифоновна ловко подтасовывала цифры, выгадывая себе 300—400 рублей, искусственно создавая в отделе недостачу. Это было не для Верочкиной головы, а молодым продавцам и подавно невдомек.

Своей выдумкой Элла Трифоновна втайне гордилась. Некоторые ученицы, испытав горечь недостачи, тут же бросали торговлю насовсем. Другие оставались. Элла Трифоновна ставила таких в пример и считала, что сделала благое дело, убрав случайных людей из-за прилавка. Да и ей 300—400 рублей не помешают — на мелкие расходы. Большими суммами она не рисковала. А из-за трехсот рублей кто будет «возникать»? Кто будет портить отношения с ней? Верочка? За нее всегда рассчитывалась Элла Трифоновна и та чуть не руки целовала…

Торговлю Элла Трифоновна считала делом творческим. И не без основания. При маленьком