— Наконец-то… Говори!

— Неувязочка было вышла… — замялся Иваныч. — Но ничего, теперь нормалек…

— Неувязочка? — встревожилась Элла Трифоновна.

— Тебя не касается. Это только нас… Поболе полтонны коньяка в реку ухнули. Думали, продал нас один фраер, а оно… ошибка вышла. Ошибка ошибкой, а коньячок — тю-тю… Побоялся рискнуть Грущев, как всегда… Пужливый…

— Что он велел мне передать? — заторопила Элла Трифоновна.

Иваныч протянул руку вверх ладонью.

— Чего тебе? — сделала вид, что не поняла Элла Трифоновна.

— Гони сотню… — улыбаясь напомнил Иваныч.

— А если я скажу Грущеву, что ты у меня деньги вымогаешь помимо доли?

— Не-а, не скажешь. Ты меня слушай — в четверг вечером жди машину растворимого кофе.

— Сколько?

— Сотню коробок хватит?

— Ну слава богу, а то совсем закисла…

— Деньги приготовь.

— Не учи. Ты привезешь?

— Нет, сам. У тебя-то тихо? Ни с кем не связалась? — вдруг жестко и без всякой улыбки спросил Иваныч.

— Сказала — не учи! — сердито прикрикнула Элла Трифоновна, внутренне сжавшись. Знала, это не простые угрозы… А она несколько дней назад одному узбеку сорок ящиков яблок венгерских продала, взяв сверху по полтиннику за килограмм. «Не узнают, — решила она, стараясь успокоиться. — И узнают — у меня оправдание есть — три месяца ни слуху ни духу. Этот Грущев копит-копит, а потом — раз!..» А вслух сказала:

— Смотрю я на тебя, Иваныч, и диву даюсь — образование техническое, в институте учился, а работаешь грузчиком… Шел бы ко мне в замы?

— Не-а, это не по мне, — лениво потягиваясь, сказал Иваныч. — Я нервный. С людьми работать не могу, сразу в рожу… А с такой, как ты, тем более…

— Нет, я вполне серьезно, иди ко мне работать.

— И серьезно, тоже нет. Потому как ты помогать не будешь, только командовать. И в результате — подеремся, — Иваныч картинно развел руками. — Притом мой диплом на складе в самый раз — на практике изучаю малую механизацию… Этот красавчик чем тебе не зам? — он кивнул в сторону двери. — Расторопный…

— Ненадежный, да к тому же и болтун, — в сердцах сказала Элла Трифоновна, а сама подумала: «И опасный. Кое о чем догадывается…»

Проводив Иваныча, она села за счеты. Бросила на костяшках сто коробок, умножила на пятьдесят — количество банок в коробках, умножила на шесть — цена одной банки, и, помедлив, разделила пополам — сумму, которую должна приготовить к понедельнику. Потом с сожалением смахнула костяшки на место, прощаясь с несбыточной мечтой хоть раз взять барыш весь целиком. «Заполучить бы Иваныча в замы, вызнать всю их клиентуру, тогда можно бы и Грущева поприжать… А потом… потом Иваныча пинком под зад, пусть идет опять в грузчики, там ему и место…» — помечтала и крикнула бухгалтеру:

— Нина Ивановна, зайди ко мне! — нужно было договориться, чтобы не сдавать все деньги, накопить до четверга пятнадцать тысяч рублей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

где Хаким Арипов размышляет о своей трудной судьбе

Вот уже несколько недель Арипов Хаким мрачен. И есть отчего. После того, как он глупо, как последний паршивый баран, попался какому-то дураку — Ивану, он никак не может обрести равновесие. Жалко денег? Жалко. 128 тысяч 536 рублей. Правда, деньги эти почти все колхозные. А 18 тысяч очень жалко. Так жалко, что плакать хочется.

И как Хаким опростоволосился?! Да, он этих Иванов десятками, сотнями обводил вокруг пальца каждый день, аллах свидетель. А тут и аллах не помог, дал милиция ни к черту… Фамилию им подавай…

Если бы Хаким знал фамилию шофера-перегонщика, его адрес, где родился… Тогда бы ни милиции, ни аллаха не нужно. Аллах? Почему он не лишил Ивана лисьего рассудка, не оторвал ему козлиные ноги, не выколол рыбьи глаза, не разорвал шакалье сердце?.. Так опозорить Хакима.

Правда, аллах все-таки смилостивился на немного, на зернышко риса — Иван бросил автомашину на дороге. И документы на нее были не в сумке, а у Хакима в кармане пиджака.

Когда домой вернулись — что было! Из-за этих 110 тысяч 536 рублей, пусть они поносом станут в ишачьем желудке, пусть загорятся в доме неверного и сожгут и дом, и жену, и детей, и мать, и отца Ивана, и мать, и отца жены его, и бабку, и прабабку, и деда, и прадеда… Пусть в могиле сгорят они, пусть никогда, ни в каком виде не появятся больше на свет…

Немного успокоенный этими страшными проклятиями, Хаким двинулся из-за прилавка, сказав на ходу:

— Абрахим, я сейчас приду.

— Хаким-ага, боюсь я один, — заныл тот.

— Сказал — сейчас приду, значит приду! — прикрикнул Хаким и нарочито медленно направился к общественному туалету, а злоба с новой силой вспыхнула, теперь уже на младшего брата. В него никто пальцем не ткнет, в след не плюнет. Все это предназначается старшему брату. Хотя виноват как раз Абрахим. Почему плохо толкал машину? Почему не толкнул так, чтобы Хакиму не пришлось вылазить. Тогда бы ничего не случилось. А уж если не можешь толкнуть, если аллах лишил тебя мужской силы, то хотя бы сумку захватил с собой! Хаким аж задрожал от злости и повернул к галантерейному киоску. Но тот неожиданно оказался закрыт. Правда, ставни были не заперты — значит, хозяйка где-то неподалеку…

Хаким облокотился на прилавок и задумался. Нет, не о тех злосчастных 110 тысячах, потому как скостил ему колхоз. Да и пусть попробовали бы… Ведь председатель колхоза — двоюродный дядя Хакима по матери. Не очень чтобы хороший человек, говорит: «Плати любую половину». Очень смешно — любую половину. Как будто не все равно. Одно большое несчастное число разделил на два еще более несчастных. Нет, Хаким не такой жадный, как дядя, — заплатил 56 тысяч, пусть оторвал от сердца кусок, но и гордость свою показал…

Конечно, нашлись такие, что открыли рты и стали возмущаться. Ну чего, кажется, надо?! Не трогает Хаким никого, даже дома редко бывает — все одно орут. В глаза тычут — спекулянт, бездельник! Бездельник?! Ночами не спит Хаким, вон какие ящики ворочает, а с таким помощником, как Абрахим, скоро в трубу вылетит. Бездельник! Нет, не жалеют люди друг друга. В родном кишлаке наберется с десяток таких людей, как Хаким, а все их не любят, стараются как-то укусить. Почему? Завидуют. Взялись бы сами торговать. Не все, конечно, всем нельзя, потому как тогда торговать нечем будет.

Хаким подергал двери киоска, постучал на всякий случай и, заложив руки за спину, стал нервно вышагивать от рыночной ограды до киоска и обратно. Был он среднего роста, лицо смуглое, с большими карими глазами. Одет добротно, не в пример некоторым, что ходят по рынку в