старье. Новая японская куртка на плече белела известкой, на рубашке не было пуговицы, модные туфли не чистились с момента покупки. Все это говорило об отсутствии постоянной женской заботы.

Давно Хаким бродит по стране. Хотя считается примерным семьянином — дома пятеро детей, жена, дом просторный, живут в достатке. И неплохим колхозником числится — всегда у него выработан минимум трудодней, иначе бы ему не давали справки. Правда, этот минимум вырабатывают жена и дети, но он же глава семьи. Нет, жена и дети не гнут спины на полях колхоза под палящим солнцем, не надо упрекать Хакима. Летом колхоз раздает всем желающим гусениц тутового шелкопряда. Два месяца тяжелой работы — постоянного, круглосуточного кормления их ветвями шелковицы, пока гусеницы не превратятся в коконы, и Хакиму опять беспрепятственно выдают справки для поездки по рынкам.

Другие тоже приспосабливаются — кто наличными за справки платит, кто по чужим справкам ездит. Шестьдесят человек фруктами торгуют на этом рынке. И не какие-то инвалиды, все мужчины в расцвете сил. А что, нельзя торговать? Настоящий мужчина должен быть или начальником, или иметь свое дело — товар, деньги, рынок, где его знают и примут. Тут от директора рынка много зависит, надо благодарить его как следует, не жадничать… Кто директора упрекнет в том, что фруктами торгуют на рынке? Люди благодарны за это. Где бы они доставали яблоки ребенку или в больницу? Где? В магазине? Ха! Ха-ха-ха! Ну и что, если в южных областях и краях фрукты пропадают, гниют тысячами тонн… Их довезти сюда нужно. Потому и пропадают, что нет там деловых людей. Хаким большую пользу людям приносит. Только не понимают они этого. Не понимают.

Тот же Алим Хакошев. В школе вместе учились, вместе двойки получали. А теперь — секретарь парткома колхоза. Как встретит, так сразу: «Когда работать будешь?!» Сказал ему Хаким: «Вместо тебя не могу пойти, еще беспартийный я». Секретарь парткома, подумаешь… Ну, и командовал бы своими членскими взносами, зачем в дела колхозные лезть? Не иначе как на дядино место метит. Не выйдет! Потому что родственники наши и повыше есть.

Секретарь парткома, а грубый какой. «Не позволю, — кричит, — жуликов покрывать!»

Это Хаким Арипов — жулик?! И как такой язык во рту помещается? Как только зубы его терпят? Этим языком асфальт на дороге лизать…

И вот из-за такого ничтожества пришлось выложить Хакиму 56 тысяч. Потому что понимает: не было бы Хакошева, простил бы ему дядя все. И почему он не ударил в детстве камешком по голове этого Алима?

О аллах! Только тебе доподлинно известно, как тяжело живется бедному дехканину. 56 тысяч бросил Хаким на ветер, в угоду одному только человеку. Ну ладно, если бы он себе их взял. А то как собака на сене. Правда, 55 тысяч заплатил Абрахим. Но он-то и виноват во всем. Хаким пожалел: дал взаймы 25 тысяч из тех сорока, что за машину получил. Ничего. Надо пожалеть младшего брата. Все-таки родня. Потом вдвое возьмем…

Но не это больше всего тревожит Хакима. Нельзя теперь виноград брать из колхозного виноградника. До чего додумались — забор нагородили, сторожа поставили. И все этот Хакошев! Нет, сторож и раньше был. Почему не было? Дядя порядок любит. Все, как у людей. Но тогда сторож был племянник троюродного брата жены дяди. Очень уважаемый человек. И дело знал. Придешь, бывало, в чайхану, подойдешь, поклонишься — мол, так и так, Карым-ага достопочтенный, да продлятся до бесконечности твои золотые годы, разреши для больной жены взять немного винограда?

Нахмурится Карым-ага, глянет, словно шампуром ткнет, и скажет: «Только ради больного разрешаю, — и добавит: — Вечером я дома буду…»

Какой человек был! А теперь без работы пропадает. Безработный, как в каких-то Америках. Сидит в той же чайхане, на том же самом месте, а уже и положение не то, и уважение.

Поставили сторожем совсем незнакомого человека, совсем из другого кишлака. Что же это, неужели из своих достойного не нашли? Да еще какого-то ненормального — непьющий он. И с ружьем ходит. Это в наше время? Дикость какая…

Попробовал один раз Хаким силой к нему подойти, Абрахима вперед послал, так тот, нет — не Абрахим, сторож стрелять стал. Прямо как на войне. Абрахим сразу упал на землю, за него не спрячешься. Хорошо — в воздух, а если бы… Зачем тогда Хакиму виноград?

Рассердился Хаким и на дядю, и на всех, собрался и уехал из родного кишлака. Подождет немного. Должно все стать на свои места. Для чего тогда Советская власть?

Приехал в этот город и тут неладно. Нина с работы уволилась, а товара нет. Торговать нечем. Так бы ее никто не тронул — родит скоро. И от этого у нее, наверное, плохо с головой — ругается, плачет, с квартиры гонит. И из-за чего? Из-за пустяка — привел он к себе в комнату женщину, продавщицу вот этого галантерейного киоска. Просто поговорить, а Нина в крик. Нехорошие слова говорить стала. Конечно, эта женщина — не Нина, и не такая красивая, и не такая пышная, но раз нет весенней травы, приходится жевать сухое сено. Зато с кем она его познакомила! О аллах! Только в твоем райском саду есть такие женщины. Да еще директор магазина.

Сорок ящиков венгерских яблок взял у нее Хаким. А то совсем торговать нечем стало. По пятьдесят копеек за килограмм взяла она с него лишнего. Ну и что? На нее глянешь — по пятьдесят пять отдашь, не жалко. Все равно Абрахиму сказал, что по рублю переплатил. Тому что? Тому все равно.

Эх, хорошо быть младшим братом. Ни забот тебе, ни хлопот… Милиции только сильно боится. А не понимает того, что никогда милиции не додуматься до венгерских яблок. Вон сколько человек торгует. Два ряда, да в каждом ряду человек по тридцать. Что, милиция у каждого яблоки пробовать будет? Оскомину набьет…

Ничего, еще день-два и Хаким опять увидит директора магазина. Ай, какой мудрый Хаким, что не взял сразу сто ящиков яблок. Ах, какой глупый Хаким — зачем по 10 ящиков не брал? То бы уже три раза видел ее. И зовут как — Элла. Элла!

Он вернулся за прилавок и строго глянул на Абрахима:

— Сколько наторговал?

— Совсем плохо берут, — стал оправдываться тот. — Может, не по четыре рубля продавать, а по три?

— Без тебя знаю! Лучше бы тогда сумку стерег…

— Прости, Хаким-ага, не хотел я тебя обидеть, — стал извиняться Абрахим. — Я хотел сказать тебе, нужно быстрее продать…

— Почему дрожишь, как овечий курдюк? Почему бледнеешь, словно узбечка, согрешившая с неверным? Иди, не