аккуратно выкрутился Матвей. — Так вот, завелся у нас жук-короед.

— Кто?

— Предатель. На Динозавра работает. Потому они меня так легко и взяли. Знали, куда отправляюсь и зачем. Ждали.

— И что вы с ним сделаете, с предателем?

— Выполю, как сорняк в огороде. Наши ряды должны быть чисты.

— Гряды?

— Ряды, — повторил спецагент, акцентируя согласные.

— И много среди вас таких?

— Каких?

— Как вы. Принципиальных.

— Большинство! Не за страх трудимся.

— А она — за деньги. — Видя недоумение агента, Марина пояснила: — Женщина это. В вашем ведомстве работает. Мне Родик говорил.

— Та-а-ак...

Лисичкина тронула его за плечо:

— Надо идти.

— Дайте сообразить — куда.

— Не утруждайтесь. Поедем ко мне. Ваши адреса наверняка «под колпаком», а меня никто не видел, никто не знает, кто я, что я, так что квартира стопроцентно «чистая».

Быстров задумался. Такой вариант он не рассматривал. Расспросить о брате Родионе, выяснить, что побудило Марину броситься на помощь пленнику Динозавра, — лишь это входило в его планы. Потом они должны расстаться... Грустно, но правильно.

Он качнул головой и сказал:

— Не годится. Оставаясь со мной, вы подвергаете себя опасности. Я не имею права...

— Своей жизнью я распоряжусь сама! — отрезала девушка. — К тому же я успела увязнуть так, что глубже некуда. Все, хватит рассусоливать, двинулись!

Лисичкина одернула маечку с Микки Маусом и увлекла спец-агента в кусты. К стыду своему, он не очень сопротивлялся.

За кустами был забор из остроконечных железных пик, чье предназначение — протыкать животы иноземным шпионам — осталось в далеком прошлом. Ныне ограда выполняла лишь декоративные функции. Прятавшийся за ней институт, не имевший даже косвенного отношения к атомной энергетике, никому и задарма был не нужен. В пользу такого умозаключения говорило хотя бы то, что метров через пятьдесят Матвей и Марина натолкнулись на распахнутые настежь ворота, прутья которых оплел колючими ветками боярышник. Пятнадцать лет они стояли так, приглашая заходить каждого, будь то спонсор, интересующийся немногими оставшимися в институте светлыми головами, или пьяница, мучимый жаждой раздавить пол-литра в интеллигентных условиях институтского сквера. Кого ученые не ожидали увидеть в воротах, так это гонца с известием об увеличении бюджетных ассигнований.

Матвей выглянул. Оживленной улицу Гамалеи, поименованную в честь академика, врача и биохимика, назвать было нельзя. Машины шли не слишком часто, прохожих не видно. И это хорошо. Стороннее внимание им ни к чему, а с таким убогим внешним видом они так и бросаются в глаза, чтобы надолго остаться в памяти.

На тротуаре они повернули направо и минуту спустя, у поворота, увидели слева грузное здание больницы, прямо — пятиэтажную школу, а между ними торец стоматологической поликлиники.

— А вон моя «ласточка».

У поликлиники в окружении куда более импозантных машин стоял его «жигуленок». Признаться, Матвей не ожидал увидеть «ласточку» там, где он ее оставил. С другой стороны, кто позарится на этакую древность? Ну не Динозавр же, магнат и негодяй! Вот если бы Сидоров знал, что скрывается под капотом... Но и тогда вряд ли. Он что, «фордовских» движков не видел, что ли?

— Какая из? — спросила Лисичкина, верно сообразившая, что речь идет об автомобиле. Видимо, особенности мужской психологии были ей знакомы.

Ответа она не получила.

Спецагент, ступивший на проезжую часть, неожиданно повернулся, обнял ее и припал губами к ее губам. Марина забилась, но вырваться смогла лишь после того, как Быстров ослабил объятия.

— Вы с ума сошли?

— Извините. Так было надо.

— Вам?

— И вам тоже.

— Мне? С чего вы взяли?

Она осеклась, потому что увидела, как надраенный до блеска джип «Чероки», только что промчавшийся в метре от них, сворачивает к автомобильной стоянке у поликлиники. У заднего стекла джипа болтался игрушечный осьминог.

Из автомобиля вывалились четыре зловещего вида амбала. Не глядя по сторонам, они направились к «жигуленку» спец-агента.

«Спохватился Динозавр, — констатировал Матвей. — Засаду решил устроить. Обставляет флажками, как загонщик волка. Значит, не верит в нашу безвременную кончину и допускает, что мы выберемся из подземелья».

— Марина, я был вынужден... — стал оправдываться он.

— Прощаю, — сказала Лисичкина отчего-то с ноткой неудовольствия.

Амбалы тем временем окружили машину. В руке одного из них блеснула стальная полоска. Она скользнула в щель воздухозаборника, и капот поднялся. В руке другого амбала появилась монтировка, с нею он и полез под капот.

Быстров понял, что его грубо лишают средства передвижения. Сейчас раскурочат мотор и встанут где-нибудь неподалеку беглецов дожидаться. Но каков Динозавр! Такую малость, что оплошают его бандюганы, не сумеют остановить агента на пути к «жигуленку», лови его потом по всем дорогам, — и ту учел!

— Подождите здесь.

Быстров подтолкнул спутницу к автобусной остановке, где Марина могла укрыться за металлическими стенками павильона. Ему же прятаться надоело. Да, конечно, удар исподтишка самый болезненный. Да, разумеется, есть логика в том, чтобы Динозавр считал его покойником. Все верно, но всему же есть предел! Зачем «ласточку» уродовать?

К тому же разворошить осиное гнездо, явить себя живым и заставить противника предпринимать поспешные действия, а значит, ошибаться — это тоже испытанный способ. И кто сказал, что он хуже удара бейсбольной битой по спине?

Оправдывая себя этим соображением, Матвей метнулся через дорогу, прокрался вдоль бетонного забора, соединяющего проходную больницы и поликлинику, после чего с независимым видом вышел из-за угла.

На него не обратили внимания — так, шляется какая-то пьянь грязная, а когда обратили, было поздно. Обойдясь без вопросов и предупреждений, Быстров подпрыгнул и дотянулся ногой до лба ближайшего амбала. Тот только и успел промычать «ы-э-ы!» — и распластался на мостовой.

— И-е-й-ё! — выдохнул сквозь зубы Матвей, использовав немалый запас ударных гласных, крутанулся и заехал ногой в пах следующему противнику.

— О-о! — согнулся тот, выронил монтировку и прикрыл ладонями свое изуродованное мужское достоинство. Заверещал: — Ю-ю-ю... — Потом загудел, опускаясь на колени: — У-у-у...

А Матвей уже переключил внимание на третьего. Тут оказалось достаточно сурового взгляда и демонстрации стального лезвия, выползшего из подошвы изжеванного мутакотом ботинка. Хлипковат оказался качок-казачок: дернулся, оступился, упал, залопотал что-то невразумительное.

Теперь четвертый. Это был сильный, опытный боец, с набитыми на костяшках пальцев мозолями, наверняка с каким-нибудь поясом по какому-нибудь виду восточных единоборств. Амбал-единоборец пригнулся, сделал обманное движение и тут же провел атаку с громким криком «я-а-я-я!».

Быстров не одобрял нарциссизма. Самолюбование ведет к омертвению души, к возвеличиванию собственного «я» в ущерб дружескому «мы», в конечном итоге — к погибели. Ибо человек — существо общественное, о чем и толковали мифы. Как ты к обществу, так и оно к тебе. В случае чего раздавить может! И несчастный позавидует