Маня даже шаг назад сделала.

…На самом деле непонятно, что дальше? Свести все к шутке? Сесть как ни в чем не бывало на диван и продолжать есть мороженое? Разговаривать нормальными голосами и привычными словами? Делать вид, что прежняя жизнь продолжается, хотя только что у них на глазах она осыпалась мелкими искрами, подернулась пепелом и пепел разметало жарким пятигорским ветром?

Тут Маня вдруг поняла, что должна ему сказать очень важное. Именно сейчас, немедленно!

— Дим, у меня есть… Алекс.

— Я знаю.

— Мы давно живем вместе, и… он великий писатель.

— Я знаю.

— И я очень любила его… когда-то. А вдруг я его до сих пор люблю?.. Я даже не знаю…

Дмитрий Раневский посмотрел на нее исподлобья.

…Как он любил ее, как всей душой понимал, как чувствовал, что она вся — своя. Он был уверен, что знает ее всю, знает любовью, и ничего больше ему не нужно.

Внезапно стало страшно, что, если бы не… происшествие с ней, он так ничего и не сказал бы, и не случилось бы ни мороженого, ни объятий, ни ее изумления. Он так никогда и не узнал бы, каково это — сказать любимой женщине, что любишь, в первый раз.

И в первый раз обнять после того, как это — «я люблю тебя, Маня» — сказано.

И все на свете теперь — в первый раз.

Он в первый раз выйдет от нее, зная, что она — знает. Он в первый раз позвонит ей, зная, что она — знает.

И за руку он в первый раз возьмет ее по-другому.

И спросит: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?» — тоже совсем не так, как раньше!

И все, что будет сделано впервые, ему придется запоминать, беречь, копить, складывать в сундук под замок, чтобы время от времени, когда станет совсем погано, напоминать себе, что оно — было.

…Ведь у нее же Алекс, великий писатель. И она очень сильно его любила.

…Да ладно, можно подумать, ты не знал. Знал же!..

И того, что сейчас происходит, не должно было случиться никогда, но оно случилось и…

— Дим, почему ты так странно на меня смотришь?

— Я тебя люблю, — повторил он с наслаждением. — Ты не понимаешь.

— Я не понимаю?!

— Мне так хотелось тебе сказать. Ну, вот просто сказать. Ну, чтобы ты знала.

— Теперь я знаю.

Вдруг он спохватился:

— Маня, ты только не городи огород у себя в голове. Ты ничего мне не должна! Я тебя знаю, ты сейчас придумаешь, что я тебя спас от разбойников…

— Уже нагородила, — перебила Маня совершенно спокойно. — И вроде ничего, все хорошо получается.

— Ты сочиняешь роман? — осведомился он. — Вот прямо сейчас придумываешь сцену объяснения?..

Маня засмеялась:

— Ну, ты еще оскорбись, сейчас самое время! Кстати, на велосипеде я вполне прилично катаюсь. Только все время падаю. И меня можно позвать в парк. Если я опозорюсь, то слегка только.

…Нет, это невыносимо.

Ну, так не бывает, правда.

Он шагнул к ней, сгреб изо всех сил в объятия, стал беспорядочно и часто целовать куда придется, а потом все же сказал:

— Маня, ты даже представить себе не можешь, какая ты. Ты самая лучшая девочка на свете.

— Я-а-а?! — протянула Маня и легонько укусила его в плечо. — Это непра-а-авда. Я писа-а-атель, а мы все ненорма-а-альные…

— Посмей только стать нормальной!

— У меня-а-а не полу-у-учится…

И опять — поцелуи, смех, шум в голове, темнота в глазах.

— Нет, — вдруг сказал Раневский, взял ее за уши и оторвал от себя. — Нет.

— Что — нет? Почему? Ты меня разлюбил уже?

— Разлюбить я не могу, — словно пожаловался он. — Но сначала нам нужно…

— Что нужно, Дим?

— На велосипеде покататься, — сказал он первое, что пришло в голову, и они разом захохотали.

Маня хохотала от души, несмотря на то что горлу было больно, и шее, и спине, и, кажется, везде было больно! Но что с того, раз он сказал ей — выходи за меня замуж, только сначала нужно на велосипеде покататься!

Так мог сказать только совсем свой, родной, любящий человек.

И это майор Раневский Дмитрий Львович?!

…А как же Алекс?..

Раневский совершенно точно знал, о ком она подумала, и — странное дело! — это нисколько его не удивило и не огорчило.

Об этом самом Алексе она сказала, что «очень его любила», а Раневский знал, что в объяснении в любви «очень» — всегда лишнее слово.

Его не должно там быть.

Раневский усадил Маню на диван, сунул в руки еще одно мороженое, потрепал Вольку по остроухой башке, немного походил по комнате туда-сюда — она ела мороженое и провожала его глазами, — с размаху плюхнулся рядом, нагнулся и поцеловал ее в коленку.

Глаза у него горели.

— Слушай, писатель, — сказал он. Ему очень нравилось, что доктор Пушкин обращался к ней «писательница»! — сколько у нас с тобой времени?

— До чего?

— До окончания твоего… дела и романа?

— Понятия не имею, а что?..

— Ну, когда тебе в Москву?

Она пожала плечами, сунула ему свое мороженое, он откусил.

— А когда ты в последний раз ходила на свидание?

Тут вдруг она крепко задумалась. Он ничего такого не ожидал.

— Ты знаешь, — она запулила в корзину для бумаг обертку, открыла короб и выбрала крем-брюле, — наверное, никогда.

— Так не бывает.

— Димка, всякое бывает, говорю тебе как пишущий человек.

— Нет, подожди. Я знаю, что… — он запнулся немного и сбился с жизнерадостного тона, — с Алексом ты много лет. Но вы же… вместе… ходили? На свидания?

— Не успели, — она вздохнула и опять дала Раневскому откусить. — Понимаешь, ему было так плохо, когда мы встретились, его нужно было срочно спасать.

— А… — Он все понял. — Ты спасала, и было наплевать на свидания. А до него?..

— До него у меня… никого не было.

Раневский немного дрогнул:

— Совсем никого? И в институте?

Маня покачала головой:

— Сначала мне было неинтересно, ну, вот совсем. Мне хотелось поговорить про книжки и кино, а разговаривать со мной никто не желал, это же скучно. Ухаживать и в голову не приходило!

— Почему?

— Дим, почему, почему!.. Потому что у меня рост метр восемьдесят с лишним, я в очках, вешу тонну и все время придумываю истории! Со мной на курсе даже танцевать никто не хотел! — Тут она засмеялась. — Однажды объявили белый танец, и я решилась мальчика пригласить. Так он со страху бегал от меня по всему залу, а я за ним! Представляешь, какая идиотка! Я даже не