сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.

— Вот эти с лососем, — проинформировал Гена, — а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала — жизнь улучшалась на глазах.

Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне — должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером — и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

— Я сама отгоню! — крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора — там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

— Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

— Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

— А марал на Алтае как на Димана попер?!

— Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась — ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу — придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место — что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, — устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. — Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо — кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость — правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем — конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек — что самый настоящий, что книжный — живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность — на изгиб и на излом, — самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю — и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

— Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!

— Вот и отлично, — бодро сказал водитель Гена. — А то Анна Иосифовна беспокоится.

Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.

Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь — нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..

В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол — Мане хотелось проверить некую теорию.

В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…

Маня хихикнула.

На другой было красиво написано «ТОЛЯН».

Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.

— Вы заблудились? — с ходу начал он, завидев Маню. — Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.

— Прекрасно, — похвалила Маня директора.

— Нам бы с вами договор подписать, — продолжал парень озабоченно. — Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.

— Да я подпишу, не переживайте.

— Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.

— Меня давать можно.

Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».

— У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.

— У себя.

— А Эдик коробку принес? Из багажника?

— Вроде принес, но ты у самого спроси!

Тут всунулась писательница:

— А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?

И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.

— Когда как, — наконец признался директор программы.

— Но в целом ничего, бывает хуже!.. — подхватила редакторша. — Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!

— А мне бы автограф, — сказали рядом. — Можно?..

Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.

— С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…

— Да не ваш, — немного обиделась хорошенькая девушка, — мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?

Маня покраснела до ушей.

Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа