Все отшатнулись в разные стороны.

Маня подошла и наклонилась.

Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.

— Вызывайте все службы, — отчеканила Маня. — Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.

Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.

— Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!

— Еще не хватает!

— Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось — прокуратура, врачи, менты, следаки!..

— Маня, прошу тебя говорить по-человечески.

— Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!

— Ты писатель. — Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. — Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.

— Что вы, — перепугалась писательница Покровская, — не нужно себя посвящать… заботам…

— Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.

— Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.

— Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.

— Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!

— Да, — вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. — Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.

— Чего не понимать?! — тяжко поразилась Маня. — Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?

— Станок первопечатника — это я, — продолжала Анна тем же тоном. — Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!

Маня смотрела на издательницу во все глаза.

Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.

— Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.

— Кто… не станет? — осторожно спросила Маня.

Анна махнула рукой с досадой:

— Какие глупости ты спрашиваешь!

— И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?

— Вселенная, — отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. — Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.

Воцарилась пауза.

— Анна Иосифовна, — наконец заговорила изумленная Маня. — Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?

— Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.

…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!

— Видишь ли, — продолжала издательница, — я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?

— Куда — сюда? В издательство?..

— Нет, в наш мир. В нашу жизнь.

Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову — признак крайней растерянности и душевной смуты.

Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.

Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.

— Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.

— Чего именно?

— Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?

Анна перевела на нее взгляд.

— Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.

— Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?

— Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.

— Да, но Алекс утверждает, что моя писанина — треш для болванов!

— Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.

— И что мне давно нужно бросить писать!

— Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.

— Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!

— Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.

— Зачем?! Алекс говорит, что…

— Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.

— Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.

— Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!

Маня совсем растерялась.

И призналась:

— Я не знаю.

— Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.

Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.

— Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!

— Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.

Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.

Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.