и телевизионной звезды, а ты кто такая?!

— Я зайду, да? — и хорошенькая протиснулась плечиком.

— Нет, извините, — опомнился Саша. — К ведущим в гримерки заходить нельзя.

— А может, мне можно? — улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. — Ну, пожалуйста!..

Тут вмешалась редакторша:

— Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.

— Я все-таки зайду, — решила хорошенькая, не слушая. — Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!

— Да нельзя же!..

— Вы из массовки? — вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.

— Почем вы знаете?

— Красивая очень, — объявила Маня, увлекая девушку за собой. — И нарядная. Здесь таких не бывает.

Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.

— Да самая обычная, — произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. — Платье как платье. А что такое?

Маня продолжала увлекать ее по коридору.

— Понимаете, — принялась задушевно объяснять она, — здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!

Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.

— Разве вы такая?..

— Нет, — согласилась красавица, — совсем не такая! А как вас зовут?

— Марина Покровская, — представилась Маня. — А вас?

— Соня Крузенштерн.

— Какое красивое имя! — Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. — Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?

— Да, да! Где шеф Толян ведущий!

— Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.

Маня скроила улыбку и бросилась наутек.

— Спасибо вам, Марина, — сказал догнавший ее директор Саша. — А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!

Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.

— Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? — вдруг удивился Саша.

— Она на меня и не смотрела, — объяснила Маня. — Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..

Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:

— Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! — Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором — пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. — Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..

— Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!

— Коробку, — не моргнув глазом, сказала уборщица. — А кто ее туда бухнул, понятия не имею!

— Куда?!

— Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..

— Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.

— Да говорю же, не я ее туда определила!..

Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.

— Как ее зовут? Уборщицу?

— Вообще, Кора, — Саша улыбнулся. — Конкордия — полное имя.

— Впишу в роман, — решила писательница Покровская. — И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

— Почему?!

— Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

— Вы внимательная.

— Работа такая, — пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

— Вот скажите, — тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, — ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

— А как же говорить? — удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

— Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

— А если баран — женщина, стало быть, баранка, — подхватила Маня, — или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

— Вы шутите? — уточнила Инна спустя некоторое время. — Да?..

— Да, — призналась Маня, — шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

— А все сейчас говорят, что…

— Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! — вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. — Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

— Что вы говорите? — опять уточнила Инна.

— Ничего, — буркнула Маня. — Я молчу. Вам послышалось.

— А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша — видимо, нынче правильно говорить «гримерка» — вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

— Стойте! — закричала Маня Поливанова. — Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно