предлагаю загнать зрителей далеко! Нет, они будут в десяти-пятнадцати шагах от сцены, немногим дальше, чем в курзале. Неужели я один вижу эту картину? Как у Педро Кальдерона в «Поклонении кресту» – бесконечная белая лестница, устремленная в небо из моря! И зрители, смотрящие на эту картину из нежно покачивающихся лодок!

Он обернулся к Гейнцу в поисках поддержки, но антрепренер выглядел не менее озадаченным, чем остальные. Лидии невольно стало жалко режиссера, и она неуверенно сказала:

– Ну, мы ведь можем попробовать, не так ли?

– Конечно! – обрадованный ее словами, воскликнул Богомольцев-Донской. – Прошу, друзья, отдохните, насладитесь погодой и морем, пройдитесь вдоль берега. Возможно, вас посетит вдохновение!

Против выходного на пляже возражать никто не стал, благо погода стояла отменная: солнце сияло и приятно грело кожу, а с залива тянуло прохладой, отчего жары не ощущалось. Волны нежно накатывались на песок и с тихим шорохом отступали обратно. Чтобы не обгореть, Лидия уселась на плед в тени, отбрасываемой зонтиком, – от слишком долгого нахождения на солнце у нее появлялось еще больше веснушек, чего она не любила. Да и вообще, неприлично! [18]

Остальные разошлись по интересам. Взявшие купальные костюмы отправились в кабинки для переодевания. Чернов уговорил Зиночку сыграть в новомодную игру, где участники с помощью ракеток перебрасывают друг другу волан, как у платья. Марк Евгеньевич назвал ее «бадминтон». Алеева, фыркнув, устроилась в пляжном кресле с книгой. Импровизированный трон она развернула от моря к променаду, купаясь в восхищенных взглядах проходящих мимо дачников, благо для пляжного выхода она надела довольно скандальное летнее платье без лишних украшений, вновь отказавшись от всегдашних жемчугов. Гейнц, кажется, задремал на солнышке – видимо, бессонница у него была избирательной. И только Федор Осокин прилежно бродил туда-сюда по побережью, явно прикидывая, как могли бы выглядеть декорации к еще не объявленному спектаклю.

Лидия не заметила, куда исчез сам Богомольцев-Донской, однако он вернулся спустя минут пять и объявил:

– Ресторан яхт-клуба приготовит нам угощения для пикника, так что не надо так хмуриться, Ольга Ивановна!

– Я? Хмурюсь? Вам показалось, от этого появляются морщины, – отозвалась актриса.

– А что там делает Федор Федорович? Господин Осокин, что вы там фланируете?

– Примеряюсь, – крикнул ему в ответ художник. – Простите, но я так и не понимаю, как можно смотреть на сцену с воды.

– А это потому, что вы и не сможете увидеть ее под нужным углом! Для этого нужно смотреть на берег с лодки!

– С лодки? – переспросил Федор. Он подошел поближе, и Лидия увидела, насколько бледным стало лицо Осокина.

«Цыганка нагадала», – вспомнилось ей.

– Конечно, с лодки! – подтвердил режиссер. – Думаю, яхт-клуб с удовольствием нам ее предоставит!

– Мне бы не хотелось… – промямлил Федор.

– Да ладно тебе! – рассмеялся разгоряченный после игры Чернов, по-отцовски взъерошив художнику волосы. – Что за лицо? Нашел, чего бояться. Тебе же не предлагают выйти в море.

– И все же… – поежился Осокин.

– Какой вы, право, трусишка, – лениво произнесла Алеева, отвлекшись от книги. – Не так давно вы божились, что ради меня и моря не испугаетесь.

– Если только ради вас…

– Ну вот и славно! – Ольга Ивановна встала из кресла и соблазнительно потянулась. – Развлеките даму прогулкой на лодке.

– Я… Я готов! – мужественно кивнул Осокин.

– Нет уж, – объявил Чернов. – Хоть мне и не по нраву нарушать ваш tête-à-tête, но отпускать вас одних мне тоже боязно. Буду грести. Вы меня даже не заметите.

Вопреки ожиданиям Лидии, Федор не выглядел разочарованным, а скорее наоборот – воодушевленным.

– В таком случае я согласен!

– Пф, Чернов, ты не способен быть незаметным, – протянула Ольга Ивановна. – Ну да черт с тобой. Подайте сюда эту лодку. Не мне же за ней ходить.

– Сию минуту-с, – подобострастно поклонился актер. – Сергей Анатольевич, мне же без вас одолжат лодку?

– Думаю, да.

Насвистывая легкомысленную мелодию, Марк Евгеньевич отправился к яхт-клубу. Алеева пожала плечами и со скучающим видом вернулась в кресло. Лидия же подошла к Осокину и тихонько спросила:

– Феденька, право слово, зачем вы позволяете ей так собой помыкать?

– Вы не понимаете! – с энтузиазмом ответил художник. – Вы просто не видели ее такой, какой ее видел я. На самом деле она добрая. А это… Это просто маска.

– Как знаете, – ответила Лидия и вернулась под зонтик, успев увидеть, как расстроенно поджала губы наблюдавшая за этой сценой Зиночка.

Спустя какое-то время из-за яхт-клуба показалась весельная лодка. Чернов подошел на ней к дикому пляжу, спрыгнул за борт и втащил на песок.

– Господа, прошу на борт! – залихватски крикнул он Осокину и Алеевой.

Актриса подошла и с сомнением осмотрела лодку, явно намекая, что прибывшее судно не соответствует ее статусу. Однако руку Осокина все-таки приняла и уселась на скамью. Федор последовал следом. Чернов столкнул лодку в море, развернул носом от берега и тоже забрался на борт.

– Дурак он, конечно, – пробормотал стоящий рядом с Лидией Богомольцев-Донской. – Лодка двухместная.

– Добрый день, Лидия Николаевна, – раздался рядом знакомый вежливый голос. Фальк всегда говорил именно так, когда им приходилось встречаться при посторонних.

– Добрый день, Василий Оттович, – с улыбкой повернулась девушка. – Что привело вас к нам?

Богомольцев-Донской недовольно покосился на доктора и отправился будить Гейнца. Фальк проводил его долгим взглядом.

– Шел в яхт-клуб и наткнулся на ваш пикник, – наконец ответил Василий Оттович и перешел на «ты», раз уж рядом никого не оказалось: – Кажется, ни я, ни Ираида Дмитриевна, ни даже здравый смысл не способны удержать тебя от этой компании…

– Ну, здесь ты почти прав… – мигом погрустнела Лидия и поделилась с ним вчерашними событиями. Василий Оттович слушал ее внимательно, не перебивая, давая выговориться. Лидии казалось, что она готова расплакаться в любой момент, но почему-то не проронила ни слезинки. Закончив пересказ, она какое-то время помолчала, а затем, собравшись с силами, высказала терзавшие ее мысли: – Знаешь, ты был прав, назвав меня несамостоятельной. Мне было невероятно горько это услышать, но сейчас я понимаю, что ты был прав. Как понимаю и то, что ты правда хотел открыть мне глаза на это потому, что заботился обо мне. Но когда то же самое сказала мама… Такое ощущение, что это для нее все было оружием. И сам факт моей несамостоятельности и зависимости от нее, и слова, которыми она этот факт до меня доносила. Словно ножи, которые она вонзала в меня и проворачивала. Это было… Страшно, Фальк, ужасно страшно. Я готова согласиться с тем, что дочь из меня никудышная. Но я никогда даже представить себе не могла, какой жестокой может быть моя мать…

– Ох, мне очень жаль, – произнес Фальк, когда она закончила. – Я уверен, Ираида Дмитриевна одумается. Она