человек с грубым лицом и лысеющей головой так сильно привлекает женщин. Очевидно, своей особой энергией. Но когда ему казалось, что за ним не наблюдают, он сникал, энергия его иссякала. Может быть, Штиннес переутомлен. Или постарел. Или напуган. А может быть, все вместе. Я это чувствовал.

Я заказал пиво. Может быть, именно потому я и предпочел индийский ресторан, где никому не придет в голову пить с этим острейшим национальным блюдом карри крепкие напитки. Сейчас еще не время дать Штиннесу возможность напиться до состояния полной потери бдительности. Да и тратиться на это не хотелось. При своем первом выходе на волю Штиннес должен был опасаться такого подвоха, но появление на столе шипящей жидкости, которую британцы называют лаггером, легким пивом, устранило все его опасения. Он с неудовольствием скривил губы, но не стал ворчать ни на водянистое пиво, ни на что-нибудь другое.

Внутреннее убранство ресторана было типичным для таких мест: стены, оклеенные красными обоями, и темно-синий потолок с нарисованными звездами. Но еда была довольно приличной, с имбирем, перцем и другими специями помягче. Похоже, что Эриху Штиннесу она понравилась. Он сидел лицом к стене, рядом с ним расположилась Глория. И хотя он принимал участие в непринужденной беседе, его глаза непрерывно рыскали по сторонам в поисках работников нашего департамента среди посетителей или даже персонала ресторана. Так всегда поступала Москва. Имела наблюдателей за наблюдающими.

Мы говорили о книгах.

– Эрих интересуется Библией, – заявил я, не имея никаких других намерений, кроме как поддержать разговор.

– Это верно? – спросила она, повернувшись к Штиннесу.

Прежде чем он успел ответить, я объяснил:

– Он работал в свое время в 44-м отделе.

– А вы знаете, что это такое? – спросил он у Глории.

– Отдел КГБ, который занимается вопросами религии, – ответила она. Ее трудно было поставить в тупик, она хорошо изучила все по документам. – Но я не знаю точно, чем они там занимаются.

– Я могу рассказать тебе немного, чем они там занимаются, – ответил я, как бы игнорируя присутствие Штиннеса. – Они оскверняют могилы и малюют свастики на стенах синагог в странах НАТО. И западная пресса дает крикливые заголовки, спекулируя на нацистской угрозе, и таким путем заставляет некоторых избирателей голосовать за левые партии.

Я внимательно наблюдал за Штиннесом, станет ли он это отрицать.

– Иногда, – неохотно сказал он, – иногда.

Я отодвинул тарелку, а она взяла у меня тонкую хрустящую лепешку и начала ее надкусывать.

– Вы хотите сказать, что стали убежденным христианином?

– Нет, не стал. Но когда-нибудь я напишу книгу, где проведу сравнение средневековой церкви и марксизма-ленинизма.

Это был один из разговоров, какие ей нравились. Интеллектуальная дискуссия, а не светская болтовня, или служебные сплетни, или «жареные» факты из газеты «Экономист», которыми я ее снабдил.

– Например, – сказала она, слегка нахмурив брови.

Она выглядела очень юной и очень красивой в этом ресторанном тусклом освещении, а может быть, британское пиво оказалось более крепким, чем я ожидал?

– Средневековая церковь и коммунистическое государство стоят на четырех одинаковых заповедях, – объяснил он. – Первая и основная – это чистота духа: ищи чистый марксизм. Не трать свои усилия на поиски других вещей. Зарабатывать деньги – значит проявлять жадность, любовь – это похоть, красота – это суетность.

Он посмотрел на нас.

– Вторая. Коммунизм призывает служить государству, а христиане – церкви. И только во имя идеи, а не ради себя и своего успеха. Амбиции вредны, они результат грешной гордыни.

– Но вы не… – начала было Глория.

– Позвольте мне продолжить, – мягко остановил ее Штиннес.

Он просто наслаждался. Мне казалось, что я впервые вижу его по-настоящему счастливым.

– Третья. И церковь и Маркс отвергают деньги. Вложение денег и получение прибыли рассматриваются как смертный грех. Четвертое и самое главное совпадение в том, что христиане фатально отрекаются от земных радостей во имя рая после смерти.

– А коммунисты? – спросила она.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

– Если они напряженно работают и отказывают себе в мирских удовольствиях, то, когда они умрут, их дети попадут в рай.

И он снова улыбнулся.

– Очень интересно, – сказала Глория с восхищением.

Уже совсем немного еды оставалось на тарелках. Я был сыт, и того количества карри, которое я съел, мне было более чем достаточно. А Глория взяла блюдо с цыплятами и разделила остатки между ним и собой. Штиннес взглянул на меня и, когда я отказался, поделил блюдо с рисом и баклажанами на двоих.

– Вы забыли пятую заповедь, – сказал я, когда они занялись уничтожением последней порции.

Они подняли головы и посмотрели на меня так, будто перед этим совсем забыли о моем существовании.

– Победу над плотью. И церковь и коммунизм провозглашают это.

Я говорил серьезно, однако Глория этого не приняла.

– Очень забавно, – сказала она, вытирая губы салфеткой, и добавила, обращаясь к Штиннесу: – А что, церковь была против капитализма? Я знаю, она не поощряла накопление капитала и ростовщичество, но ведь поддерживала торговлю.

– Вы не правы, – сказал Штиннес. – Средневековая церковь была против любого вида свободной конкуренции. Всем мастерам было запрещено совершенствовать свои орудия труда или изменять технологию с тем, чтобы получить преимущество перед другими. И свою продукцию они должны были продавать по установленным ценам. И церковь выступала против рекламы, особенно когда продавец сравнивал свои товары с другими, сделанными тоже в этой стране, и продавал их по той же цене.

– Это звучит знакомо, не правда ли, Бернард, – сказала она, чтобы втянуть меня в разговор, и посмотрелась в маленькое зеркальце, вынутое из сумочки, чтобы проверить, удалила ли она с губ остатки карри.

– Да, есть латинская поговорка – торговец никогда не будет угоден Богу, а я добавлю: и съезду партии тоже. Или съезду профсоюзов.

– Бедные торговцы, – сказала Глория.

– Да, – присоединился Штиннес.

Официант подошел к нашему столу и начал убирать тарелки. Он предложил нам очень большой выбор индийских сладких десертных блюд, но никто не захотел ничего, кроме кофе.

Штиннес подождал, пока стол не освободят совсем. И словно бы этот факт подсказал ему новую тему для разговора, он наклонился вперед, положил локти на стол и сказал:

– Вы спрашивали насчет паролей… радиокодов… двух имен для одного агента.

Он остановился, чтобы дать мне возможность его прервать, если я не хочу, чтобы Глория слышала этот разговор.

Я кивнул ему, чтобы он продолжал.

– Я вам сказал, что это невозможно. Или, по крайней мере, беспрецедентно. Но с тех пор я еще поразмышлял над этим…

– И?.. – сказал я после длинной паузы, во время которой официант ставил на стол кофе.

– Я сказал вам, что это