настоящей фамилией, конечно, обучалась на курсах при Императорском женском патриотическом обществе. Крайне человеколюбивая инициатива, кстати. Четыре рубля – тридцать уроков. Десять рублей – семьдесят пять. Достаточно, чтобы научиться печатать самые разные вещи. Например, договора. Или тексты пьес. Так уж совпало, что следы оттисков, оставляемые одной из машинок в тамошнем классе, «Ремингтоном», если быть точным, совпадают с документами, которые фон Бек направлял господину Богомольцеву-Донскому. А значит, на момент сочинения пьесы «Старые друзья» и разработки плана похищения вы состояли в близких отношениях с Иваном Сергеевичем.

– Раз уж вы столько выяснили о курсах, то, должно быть, представляете, сколько барышень там учились в интересующий вас период, – невозмутимо заметила Ольга Ивановна. – Эти документы мог напечатать кто угодно.

– Да, такая возможность существует, – признал Новиков. – Конечно, с фон Беком были знакомы именно вы, да и в разыгравшейся в Зеленом луге драме не принимали участие другие курсистки, но, допустим, вы правы. Что ж, придется выбрать нечто более существенное. Например… Скажите, пожалуйста, где ваше ожерелье?

– Ожерелье? – удивленно вскинула брови Алеева. – Какое? У меня их много.

– Жемчужное, – подсказал следователь. – То, что, судя по фотографии в вашей комнате, досталось вам от безвременно почившей от горя матушки. Вы же носили его, практически не снимая, до недавнего времени.

– Должно быть, в шкатулке с драгоценностями, которую вы не могли не заметить, если уж рылись в моих вещах, – ответила Ольга Ивановна.

– Это оно? – спросил Арсений Устинович, извлекая из кармана ожерелье, которое Лидия столько раз видела на Алеевой.

– Полагаю, что да, – ответила актриса.

– Замечательно. А теперь, если позволите, мы взглянем на застежку… – Он театрально замер. – Надо же, какая жалость, она сломана и два кончика ожерелья просто связаны между собой. Честное слово, мы здесь ни при чем.

– Простите, если не стану верить вам на слово, – сухо заметила Алеева.

– Конечно, тем более что факт обнаружения ожерелья был должным образом зафиксирован протоколом. Надежнее, конечно, было бы сделать это фотографией, но… Кстати, о фотографии! – Следом Новиков достал уже знакомый Лидии снимок из своего кожаного портфеля и передал его Богомольцеву-Донскому. – Сергей… гм… Михайлович, можете сосчитать, сколько жемчужин вы видите на этой фотографии?

– Секундочку, – попросил режиссер, вглядываясь в карточку. – Кажется… Не могу быть уверен в этом, но… Сорок?

– Благодарю, я тоже пришел к этому выводу, – сказал Арсений Устинович, забирая фотографию. – А теперь взглянем на само ожерелье… Одна… Две… Три… Избавлю вас от пересчета каждой. Их здесь ровно тридцать девять. Ольга Ивановна, вы можете объяснить это несоответствие?

– Одна, должно быть, потерялась где-то, – ровным тоном ответила Алеева.

– Но где… – задумчиво произнес Новиков. – Возможно, в подвале дома, где скрывался фон Бек? Где держали господина Мамаева? Где господин Мамаев был задушен этим самым ожерельем, застежка которого сломалась и часть жемчужин рассыпалась по полу?

– Доказательства, Арсений Устинович, доказательства, – зевнула Алеева.

– Конечно же, Ольга Ивановна! – улыбнулся следователь и извлек из портфеля конверт. – Внутри лежит одна-единственная жемчужина. Та, которую вы не заметили и не подобрали. Идеально подходящая к остальным бусинам на ожерелье. Они к тому же поразительно совпадают со следами на шее господина Мамаева, который был задушен в ночь с субботы на воскресенье, когда вы покинули охотничий домик якобы для того, чтобы отправиться в Петербург. Думаю, это уже можно считать доказательством? Что там обычно требуется для обвинения помимо улик, Александр Петрович?

– Свидетельские показания, – отрапортовал Сидоров, так и застывший за спиной у актрисы.

– Да, конечно, совсем запамятовал! – хлопнул себя по лбу Новиков. – Свидетели. Например, Прасковья Егоровна, которая помнит, что накладные усы у нее позаимствовал Федор Осокин. Или сам Федор Осокин – бедный, несчастный юноша, которого вы влюбили в себя и заставили служить практически беспрекословно. Поверьте, он хранил верность вам до последнего. Однако когда он понял, что вы убили двух человек и попытались расправиться с ним, Федор Федорович сдался. Сказал, что видел, как вы, воспользовавшись невнимательностью Чернова, перевернули лодку. Сказал, что передал накладные усы вам. Вспомнил, как во время вечера в парке вы отлучились, а потом вернулись и попросили его донести в охотничий домик сундук, который гадкий извозчик почему-то бросил прямо на дороге. Пустой сундук, заметьте. По крайней мере, ему так показалось по весу и звуку. Возможно, потому, что вы уже извлекли из него тело, протащили от дороги до парка и бросили там же, где оставили заранее украденный крокетный молоток князя, которым ударили по голове уже мертвого Мамаева? Александр Петрович, поправьте меня, пожалуйста, но, кажется, у нас есть достаточно оснований для того, чтобы арестовать Ольгу Ивановну?

– Полагаю, что да, – отозвался урядник.

Алеева, сохраняя идеальную осанку, поднялась со своего места и протянула Сидорову свои руки, гордо вскинула голову и произнесла, будто играя на сцене:

– Что ж… Вот и финита ля комедия… Где там ваши кандалы?

Глава тридцатая

Подлинно омут, прости господи: любят до свадьбы, без обряда церковного.

И. А. Гончаров, 1847 год

– Фальк, скажи мне, пожалуйста, ты же сможешь свидетельствовать в ее пользу на суде? – спросила Лидия, когда они покинули яхт-клуб.

– Я не уверен, понадобятся ли мои свидетельства, кроме как в качестве врача, – ответил Василий Оттович. – Согласись, будет довольно странно, если я скажу что-то вроде: «На шее покойного я обнаружил следы, совпадающие с жемчужным ожерельем обвиняемой, но прошу обратить внимание, что свою третью жертву она застрелила, спасая невиновного человека»…

– Ты нудный, – заметила Лидия.

– И брюзгливый, – согласился Фальк.

– А кстати, что имел в виду Чернов, когда говорил, что у него есть причины пить? Я, кажется, поняла мотивы всех присутствующих, кроме него.

– У него погибли на пожаре жена и сын несколько лет назад, – грустно ответил доктор. – Сейчас сын был бы примерно в возрасте Федора Осокина. Возможно, поэтому он и поддерживал так художника.

– Бедняга, – протянула Лидия. – Это же каких душевных сил требовала от него постоянная жизнерадостность…

– Значительных. Оттого и тяга к спиртному. Когда мы с Несвицким приплыли в усадьбу, Новиков как раз собирался его задержать. У Марка Евгеньевича действительно не было алиби – он потерял сознание на полчаса или даже больше. Сдается мне, что и здесь не обошлось без Ольги Ивановны, но, опять же, полагать – одно, а доказать – совсем другое.

– А как вы нашли меня?

– Ох, мне страшно вспоминать, – признался Фальк. – На яхте я понял, что убийцей может быть только Алеева. Когда мы не нашли ее в охотничьем домике, то взяли Новикова и Сидорова и поехали на автомобиле князя в клинику. Там выяснилось, что вы с ней ушли около часа назад.