Дед, громко шаркая, проводил ее на кухню, где стояла печка, стол да пара стульев.

– Чаго вам надоть? – еще раз спросил он, усадив гостью и поставив свечу на печь так, чтобы она немного разгоняла сумрак убогого жилища.

– Вы видели в воскресенье у соседнего дома мужчину с сундуком, который ждал извозчика? – громко спросила Лидия.

– Мужика-та? С сундуком… Можбыть, и видал? А как он выглядел?

– Не знаю, – призналась девушка. – Знаю только, что с бородой.

– С бородо-о-ой? – протянул дед, остановившись в дверном проеме.

– Да, да, с большой черной бородой!

– Хе! – внезапно крякнул дед. – Хе-хе-хе-хе-хе!

Старик внезапно распрямился, разом став выше на голову, а то и больше.

– А вот и неправда ваша! – сказал он совсем другим, молодым голосом. – Борода у меня была не черная!

Глава двадцать седьмая

Да, это был сам дьявол во плоти, но он был непобедимо очарователен.

Ф. М. Достоевский, 1861 год

– Расскажите мне про него, – попросил Фальк.

– Про фон Бека? – переспросил князь, все еще не глядя на собеседника. – Даже не знаю. Я бы послушал вас. Что вы о нем узнали? Как бы охарактеризовали?

– Сложный вопрос, – ответил Василий Оттович. – Такое ощущение, что он неуловим. Я встретил стольких людей, которые знали его лично или слышали о нем, но никто так и не смог сообщить ничего конкретного. Кто он? Прожигатель жизни. Богатый наследник. Патрон искусств. Банкрот. Неудачливый актер. Таинственный автор якобы талантливых пьес. Нарушитель закона на карандаше у полиции. Жестокий шутник. Непредумышленный убийца. Похоже, он был одним из ваших ближайших друзей. Поэтому я и прошу вас рассказать о нем.

– Не уверен, что Жан был кому-то другом по-настоящему, – медленно произнес Несвицкий. – Уж точно не мне. Знаете, иногда мне кажется, что он даже не человек, а скорее хладнокровная ящерица в костюме человека. Или пиявка. Да, пиявка даже лучше…

– Оказывается, вы о нем не слишком высокого мнения, – удивленно констатировал Фальк.

– И да и нет, – пожал плечами Константин Михайлович. – В деле, которому я отдал последние несколько лет, ему бы не было равных. Притворяться, выпытывать сведения, управлять другими людьми… Однако он бы не прошел по одному важному показателю – государство предпочитает, чтобы ему были верны. А понятие верности фон Беку не знакомо. Что вы хотите знать?

– Давайте начнем с самого начала, с пансиона, – попросил Фальк.

– С пансиона… – задумчиво повторил князь. – Что ж, начнем… Я родился в счастливой семье. Мои родители, несмотря на знатное происхождение, были лишены предубеждений. Когда пришла пора дать мне образование, они выбрали Николаевский пансион именно потому, что там я мог встретить своих сверстников из всех сословий, что населяют нашу страну. В их детстве это было бы немыслимо – чтобы сын князя якшался с детьми купцов, мещан и крестьян. Однако мои родители считали, что это необходимо для моей будущей службы – а вопрос того, что мне через какое-то время предстоит пойти на государственную службу, не подлежал обсуждению. Так я оказался в пансионе. Сказать, что мне там нравилось, что я провел там лучшие годы жизни, я не могу. Но я действительно получил представление о том, какими могут быть люди из разных слоев общества. И нашел среди них друзей. Мамаева и Рыбина. Николя и Жоржа. Хорошие ребята. Неглупые. Незлые. С ними мне было легко и интересно. Однако на беду в нашу компанию вместе с ними навязался фон Бек. Вы правильно сказали – он неуловим. Прочитать его невозможно. Он всегда вежлив, всегда дружелюбен, всегда очарователен. Подберет ключик к любому человеку. А подобрав – заставит плясать под свою дудку. Только мотив у этой мелодии будет… Неприятным. Неправильным. Гнилостным. Раз вы знаете про Тихонова, то…

Князь опять замолчал, собираясь с мыслями. Фальк не торопил.

– Его гибель признали результатом шалости. Мальчишеской шутки, зашедшей слишком далеко. В случае Мамаева и Рыбина – это действительно так. Но в случае Жана… Я готов поклясться, что он знал: Макар не доплывет даже до середины пруда. Своим чутьем фон Бек выбрал самую слабую жертву, которая не сможет сопротивляться его давлению и ради принятия сделает все, что от нее потребуют. Даже невозможное. Заставив Тихонова переплыть пруд, Жан знал, что больше никогда не увидит его живым. Конечно, он никогда бы в этом не признался, но я видел это в его глазах.

– И все равно попросили родителя защитить его и остальных? – спросил Фальк.

– Ради Николя и Жоржа – да, – кивнул Несвицкий. – Сейчас я понимаю, что это решение было неправильным. Что, возможно, наказание отдалило бы их от фон Бека. Или мне даже следовало бы забыть о негласных правилах пансионерской взаимовыручки и свалить всю вину исключительно на Жана. Но напомню вам, что решение принимал подросток. И – да. Я корю себя за это каждый день, но тогда я попросил отца помочь моим друзьям избежать ответственности. Это моя вина. И тем горше мне от того, что спасал друзей я зря – после несчастного случая с Тихоновым мы все равно отдалились друг от друга. Я не мог простить их за то, что они пошли на поводу у фон Бека. Они – меня за то, что спас их. Дети могут быть крайне неблагодарными…

– Люди, – тихо поправил его Фальк. – Не только дети. Это качество свойственно всему роду человеческому.

– Мы оставались близки, но былое товарищество исчезло. А дальше… Я уже говорил при нашей первой встрече, после пансиона наши пути разошлись, и я много лет не видел давних друзей. А затем… Затем моя задача в Британии оказалась выполнена. Оставаться там для меня стало опасно, и я вернулся домой. После стольких лет, проведенных на чужбине, да еще и ожидания удара в спину от каждого нового знакомого, невольно начинаешь тянуться к тому, что знакомо. К отчему дому за городом. И к старым друзьям. Я отыскал Рыбина и Мамаева. Предложил им встретиться и провести пару недель вместе, как в старые добрые времена. Фон Бека я не звал, но Николя и Жорж поручились за него. Божились, что он изменился. Осознал свои ошибки. Скрепя сердце я согласился пригласить и его тоже.

– И что произошло дальше?

– Дальше… Дальше Жан убедил меня в том, что друзья были правы. Я смотрел на него – и не видел и следа того мальчишки, что ради веселья позволил утонуть другому человеку. Мне показалось, что банкротство семьи заставило его одуматься. Возмужать. Иначе посмотреть на себя и свои поступки. Он даже убедил меня поддержать его знакомый театр – якобы потому, что