оплату за услуги. Что-то Мария Фёдоровна и за деньги брала. Но теперь ей, что бы не спросила, продавали по самой низкой цене, только чтобы себе не в убыток.

Кот блаженствовал: у него теперь почти каждый день была своя кружка молока. Да и Филиппыч любил забелить чаёк. Опять же, какой может быть борщ без сметаны! Ну и масло покупное никогда не сравнится с домашним. И блины да оладушки в мёд макать — сплошное удовольствие.

* * *

— А что, переписать тетрадку себе можно? — спросила как-то Яга домового.

— Можно, конечно. Бери, да пиши.

— А переписанное не полыхнёт, если из избушки вынести?

— А с чего ему полыхать? — удивился Филиппыч. — Заклятья на твоей тетради нет — она и не полыхает. Но только если вынесешь наружу, за тетрадью сама следи. Чтобы никто посторонний не прочёл или, того хуже, себе не забрал. Не ровен час, попробует человек что-нибудь сотворить, а силы у него твоей нет. Вот и помрёт скоропостижно, а погибель его на тебя ляжет. Это тяжко, если зряшная смерть случилась, да по твоей вине. Ну да в тетрадке обо всём сказано, прочтёшь.

На другой день Мария Фёдоровна отправилась в посёлок. Вне графика. Зажгла её мысль: переписать себе тетрадку. Не век же в избушке вековать. Рано или поздно придёт время к людям возвращаться. А заклятий, наизусть выученных да многократным повторением отработанных, набралось не так уж много. Нужна шпаргалка, куда в любое время нос можно сунуть, да память освежить. А есть и такие заклятья да заговоры, которые редко используются, которые переписывать на отдельный листок надо и с него зачитывать.

Как обычно, Яга оставила машину деду Богдану. Поздоровалась с бабой Стасей, поглядела-послушала её спину и побежала в центр за канцелярией, обещая вернуться к чаю через часик.

Народу нынче на улицах посёлка было изрядно. Яга быстренько прикинула календарь: ну да, суббота. Вот же угораздило! Лучше бы воскресенье. В воскресенье мужики по домам сидят, с похмелья маются. А в субботу полно пьяных дураков.

Водка на какие только подвиги не сподвигнет! Утром каяться будут, стыдиться, краснеть. Ан дело-то сделано, гадость нагажена. Напорчено, накручено, наломано, изобижено. И ведь что бы не натворили, хоть даже самого страшного и невозможного, придут как ни в чём не бывало прощения просить. Простишь — в следующий раз, как нажрутся, ещё и не то сотворят. А не простишь — обидятся и то же самое сделают уже со зла, по-трезвому. Не доходит до них, что есть вещи, которые нельзя прощать ни за какие коврижки.

Вон троица идёт пошатывается. С утра парни шары залили, теперь приключений на задницу ищут. Своих, может, и не тронут. А вот чужую бабу — запросто. Конечно, Яга может за себя постоять. Но — вот парадокс — за это её весь посёлок станет осуждать. А вот если бы пострадала, стала жертвой — тогда судили бы парней. Но не слишком строго. Они ж пьяные были, не соображали. Трезвые ведь такой дичи не творят, стало быть, хорошие. Кто виноват? Водка!

Мария Фёдоровна взлетела на крыльцо промтоварного магазина, скрылась за дверью. Выдохнула:

— Добрый день!

В очереди нашлись знакомые женщины, поздоровались. В принципе, это даже хорошо, что очередь. На людях орлы буянить не станут. Пока все бабульки отоварятся, загулявшие парни подмёрзнут, да пойдут куда-нибудь догуливать. А Яга спокойно вернётся к бабе Стасе.

Бабки да тётки оглядели чужачку и вернулись к своим разговорам. Очередь двигалась неспешно: каждая брала всякого разного помногу, чтобы дважды не ходить. Продавщица, унылая тётка средних лет, только и успевала бегать на склад за товаром. Дверь скрипнула, открываясь, и все тут же обернулись на вошедшего. А вошел один из той троицы. Наполнил магазин запахом свежего перегара. С трудом выговорил:

— Здрась!

И встал, покачиваясь у двери.

Бабки поглядели на него хмуро, но вслух ничего не сказали. Только разговоры свои прекратили. У Яги возникло чувство засады: что не сделаешь, всё плохо. Как назло, очередь задвигалась быстрее. Видимо, без разговоров и продавщица стала быстрее шевелить руками. Пришла очередь Марии Фёдоровны.

— Три общих тетради в клетку и ручки. Две синие, одна красная.

— Стержни запасные брать будете? — осведомилась продавщица.

— А у вас есть? — обрадовалась Яга.

— Вон, на витрине, — тыкнула пальцем продавщица. — Смотреть надо.

— Дайте четыре штучки синих. И пакет, чтобы всё сложить.

Мария Фёдоровна расплатилась, шагнула к двери. Судя по всему, дружки-алкоголики свалили в тепло. Третий покачивался у дверей и, казалось, спит по-лошадинному, стоя. Но стоило открыть дверь, как алкаш очнулся и смачно шлёпнул Ягу по заду.

— Ах ты ж…

И она выдала такую тираду, что мужик едва не протрезвел. Никто и никогда в самые «добрые старые времена» не позволял себе такого в отношении неё. В груди вскипело, взбурлило и выплеснулось внезапным обильным снегопадом, мигом завалившим весь посёлок.

— Что б до конца жизни тебе ни одна баба по доброй воле не дала! — закончила Яга и вмазала мужику по морде. За окном поднялся ветер, запуржило, замело. А пьяница как стоял, так и повалился на пол.

— Убила! Как есть убила! — завопили бабки.

Кинулись к мужику, давай тормошить. А тот обложил их корявыми бессвязными матюками, повернулся на бок и захрапел. Ядвига плюнула на тело, вышла и в сердцах саданула дверью о косяк.

Как она шла до двора бабы Стати, не помнила. Не встретила по дороге ни души, улицы в момент опустели. Только ветер, снег, да злая фея. В сенях коротеньким жестким веничком обмелась, вошла в дом.

— Ты гляди, чего на дворе-то деется! — заохала старушка. — Давай раздевайся, да к столу садись, почаёвничаем.

Мария Фёдоровна глянула на бабку, помотала головой.

— Извини, баба Стася, не до чаю нынче. Домой пойду. Машина не проедет сегодня, пускай уж здесь остаётся. В другой раз возьму.

— Да как же ты дойдёшь-то! — всполошилась баба Стася.

— Дойду, — упрямо повторила Яга. — У меня в машине лыжи, они сами дорогу знают. Мне только ноги передвигать остаётся. Буран к утру кончится, а я дня через три после того приду. Тогда и чай, и всё прочее будет.

Коротко попрощалась и ушла в белое молоко, накрывшее посёлок.

9

— Ну наконец-то! — воскликнул домовой, когда в дверях избушки появилась облепленная снегом фигура.