меня за рукав. Пальцы его дрожали так сильно, что ткань ходила ходуном.

— Белозёров, — выплюнул он имя как ругательство. — Белозёров взялся меня душить. Снова.

Тимка молча подвинул табурет, и Кирилл рухнул на него всей своей немалой тушей. Вытер лицо рукавом, размазывая пот по щекам.

— С самого утра началось, ещё затемно. Городская стража перекрыла улицу к «Гусю» и проверяет каждого, кто идёт ко мне. Документы, подорожные грамоты, цель визита, откуда едешь, куда направляешься. Гости мои, нормальные люди, которые просто хотели поесть, разворачиваются и уходят — потому что кому охота, чтобы тебя обыскивали и допрашивали перед тем, как сесть за стол?

Он перевёл дух. Его грудь вздымалась под перекошенным кафтаном.

— Потом явились мытари. Целая свора, пятеро или шестеро, с чернильницами и перьями. Затребовали все накладные за последние три года, каждую бумажку, каждую расписку. Сидят у меня в зале, роются в моих книгах, говорят, что нашли какие-то расхождения в учёте. Грозят штрафом таким, что я год буду расплачиваться.

Кирилл вскочил с табурета и заметался по кухне, едва не сбивая горшки с полок.

— А после мытарей приполз какой-то чинуша из Городской Управы. Маленький, лысый, с бородавкой на носу. Померил мою вывеску верёвочкой и заявил, что она на три вершка шире, чем положено по уставу гильдии. Велел снять до заката, иначе заведение опечатают.

— Вывеска, — повторил я.

— Вывеска! Она там висит двадцать лет, Саша! Двадцать лет! Мой отец её вешал, когда я ещё под стол пешком ходил! Никому никогда дела не было, ни одна собака не тявкнула! А теперь вдруг — нарушение устава, угроза общественному порядку!

Я молчал, прислонившись к разделочному столу и скрестив руки на груди. В голове складывалась картина, и картина эта мне совсем не нравилась.

Белозёров не дурак. Он не стал присылать к Кириллу громил с дубинами — это грубо и оставляет следы. А ещё это можно обжаловать в Вече. Вместо этого он включил бюрократическую машину. Проверки, штрафы, придирки к каждой запятой. Смерть от тысячи мелких порезов, ни один из которых не смертелен сам по себе.

Значит точно Белозеров был у Князя. не зря он шевелиться начал.

— Это из-за меня, — сказал я.

— Да при чём тут ты? — Кирилл взмахнул руками так, что чуть не заехал Макару по уху. — Я же просто… мы же с тобой просто…

Он осёкся на полуслове, посмотрел на меня, и я увидел, как в его глазах понимание сменяется ужасом.

— Саша, — голос его упал до хриплого шёпота. — Они что же, всех так будут давить? Всех, кто с тобой работает? Потому и Слободку…

Я не ответил, но по моему лицу он и сам всё понял.

Кирилл медленно, будто из него выпустили воздух, опустился обратно на табурет. Руки его больше не тряслись от страха — теперь они сжались в кулаки.

— Суки, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. — Суки продажные. Я в этом городе тридцать лет живу. Тридцать лет плачу налоги исправно, кормлю честных людей, никого не обижаю. А они меня — за вывеску…

Из зала доносился гул голосов, словно надвигающийся рокот грозы, которая вот-вот разразится над головой.

Я вытер руки полотенцем и вышел из кухни, оставив Макара и Тимку у печей. Они и так всё слышали, незачем им смотреть, как взрослые мужики решают, будет сегодня война или нет.

За длинным столом у окна сидели все мои союзники, и вид у них был такой, что хоть сейчас в бой. Святозар расположился во главе — без парадного плаща, в одной кольчуге. Седая борода всклокочена, глаза горят тем холодным огнём, который я уже видел у него перед стычкой с Морозовыми и Боровичами.

Рядом с отцом сидел Ярослав. Рука молодого Соколова лежала на рукояти меча так, будто он ждал команды выхватить клинок. Угрюмый занял место у стены, где мог видеть и дверь, и окна одновременно — старая привычка человека, который привык ждать удара в спину. На нём была стёганка, и тесак за поясом. Щука сидел напротив с багровым пятном на скуле — то ли кто-то приложил кулаком, то ли сам обо что-то приложился в горячке.

А в дальнем углу, у самого камина, стоял Савва.

Храмовник привалился плечом к каменной кладке и водил точильным камнем по лезвию длинного кинжала.

Все они повернулись ко мне, когда я вышел из кухни.

— Саша, — Святозар первым поднялся из-за стола, и скамья под ним скрипнула от резкого движения. — Хватит в муке ковыряться. Садись, разговор серьёзный.

Я сел напротив него и оглядел лица своих людей. Ни страха, ни растерянности не было ни в одном взгляде. Там была только ярость тех, кого загнали в угол и кто больше не собирается отступать.

— Князь берега попутал, — Угрюмый заговорил первым. — Мои парни вчера едва до ножей не дошли с его псами. Красноплащие сунулись во двор с обыском, орали про военное положение и конфискацию припасов, хотели в ледник залезть и всё пересчитать. Ломов их развёл в последний момент, но он сам мне сказал — в следующий раз может не успеть, и тогда польётся кровь.

— Мои ребята в порту звереют от безделья и злости, — подхватил Щука, подавшись вперёд. — Я не собираюсь терпеть Князя и этих красноплащих на моей земле. Мужики утром спрашивают меня — Щука, доколе нам это терпеть? Что мне им отвечать?

— Княжьей гвардии в Слободке от силы полторы сотни, — Святозар говорил спокойно, да только глаза его налились сталью. — У меня здесь тридцать дружинников. У Щуки три десятка портовых. У Угрюмого ещё два десятка крепких ребят при оружии. Люди Ломова — это добрая сотня мужиков с топорами и кольями, которым терять уже нечего. И это я ещё не считаю всю Слободку, которая за тебя горой встанет, потому что ты их из грязи вытащил.

Он положил покрытую старыми шрамами ладонь на столешницу.

— Мы их сомнём, Саша. Ударим ночью со всех сторон разом — от порта, от рынка, из переулков, которые мы знаем, а они нет. Они не ждут удара и уверены, что мы тут как бараны будем сидеть и ждать, пока нас режут. Одна ночь решительных действий — и Слободка свободна от этой красноплащей своры.

— Если хоть один