солдат Всеволода переступит порог этого дома с обнажённым мечом, — голос Саввы прозвучал из угла, и все обернулись к нему, — Инквизиция объявит их еретиками, посягнувшими на жизнь Ктитора.

Он оторвался от стены и сделал шаг к столу, всё ещё поглаживая большим пальцем лезвие кинжала.

— Со мной здесь пятнадцать братьев, и каждый из нас готов умереть за святое дело защиты храмового человека. Мы ударим первыми, Саша. Устроим им священную резню прямо на площади, а потом пусть Всеволод попробует объяснить Патриарху, почему его люди подняли руку на слуг Церкви.

— Саш, — Щука подался ко мне через стол. Его глаза горели. — Одно слово. Только одно. Дай отмашку — и к утру здесь не останется ни одного красного плаща. Мы за свою землю глотки рвать готовы, а они — наёмники на жаловании, им за чужие деньги умирать неохота. Побегут, как тараканы от огня.

В голове моей крутились расчёты, складывались и рассыпались варианты. Две сотни наших против полутора сотен гвардейцев. Внезапность удара, знание каждой подворотни, ярость людей, которых загнали в угол. Может, и правда победим в первой стычке, сомнём заставы, вышвырнем красноплащих из Слободки.

А потом?

Савва верит в незыблемость Церкви. Он думает, что Инквизиция спишет нам любую резню, если мы прикроемся защитой Ктитора, но я-то умею считать. Если мы прольем первую кровь гвардейцев, Всеволод получит законное право объявить нас мятежниками. Иларион, может, и захотел бы меня прикрыть, но Патриарх и Синод его просто сожрут. Никто не станет начинать на Севере гражданскую войну и отлучать Великого Князя от церкви ради одного повара. Чтобы замять скандал, нас просто объявят еретиками, впавшими в грех гордыни, и с чистой совестью сдадут государевым палачам. Тогда Князь придет с войском и вырежет Слободку под корень, и никто ему слова не скажет, потому что он на своей земле.

Одна ночь победы и эйфории, а потом — пепелище и братские могилы.

— Нет, — сказал я.

Щука дёрнулся так, будто я ударил его кулаком в лицо.

— Что значит — нет?

— Значит — нет. Никакой отмашки и резни.

— Ты что, совсем рехнулся? — Щука вскочил с места, опрокинув кружку, и недопитый сбитень растёкся по столу тёмной лужей. — Они нас душат со всех сторон, а ты говоришь — терпеть? Да они нас по одному сожрут, пока мы тут сиднем сидим и ждём невесть чего!

— Если мы ударим первыми, — я не повысил голоса, но Щука осёкся на полуслове, — нас сожрут всех разом. Именно этого Всеволод и добивается, именно этого он ждёт. Одна капля пролитой крови — и мы уже не жертвы несправедливости, а мятежники и разбойники. Он нас вырежет под корень, и никто слова против не скажет. Наоборот — ещё спасибо скажут за то, что навёл порядок в бандитском районе.

— Так что же нам делать? — Угрюмый смотрел на меня. — Сидеть сложа руки и ждать, пока нас по одному передушат?

— Нужно искать другой выход, — ответил я.

— Выход, — Щука произнёс это слово так, будто оно было ругательством. — Какой, к чёртовой матери, выход? Мы заперты как крысы в бочке, со всех сторон княжья сталь, а ты говоришь — выход!

Я резко подался вперед, и Щука невольно отшатнулся. В голове возникла интересная идея.

— А такой, что если мы сейчас пустим кровь гвардейцам, мы станем мятежниками. НО! Князь не только нам жизнь портит. Он весь район заблокировал. Людей голодом морит. Если Всеволод уморит простых людей голодом, он станет вероотступником, — я чеканил каждое слово, глядя Щуке прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Князь перекрыл поставки мне, но посмеет ли он перекрыть их Церкви?

Я повернулся к Савве. Инквизитор замер, его кинжал перестал шелестеть по камню.

— Савва. В Слободке храма нет, но в Вольном городе стоит собор. Поп там один, и церковные житницы у него не пустуют. Ты — десятник Владычного полка. Вас княжья стража на заставах не задержит, кишка тонка.

Савва медленно кивнул, его взгляд стал предельно внимательным.

— Берёшь своих людей и идёшь в город, к этому попу, — продолжил я. — От имени Инквизиции требуете выкатить хлеб и зерно для голодающей паствы. Пусть он сам, в рясе и с крестом, ведёт телеги с едой в Слободку. А вы пойдёте в охранении. Посмотрим, хватит ли у Всеволода духу приказать гвардейцам разворачивать церковный обоз и рубить православного священника на глазах у всего люда. Тогда блокада перестанет быть усмирением строптивого повара и превратится в войну с верой. Князь такое потом не отмоет.

Щука медленно опустил сжатый кулак. Ярость в его глазах не угасла, но в ней проступило уважение. Он понял — я не терплю, я ставлю Князю политическую растяжку.

— Поп этот жадный и Белозёрова боится, — подал голос Савва, криво усмехнувшись. — Но против серебряного креста слова не скажет. Сам в телегу впряжётся, если рявкнуть.

— Это заставит Всеволода дёргаться, — добавил Святозар, одобрительно хмыкнув. — Одно дело — гонять купцов у рогаток, и совсем другое — копья на Церковь топорщить.

— Это лишь временная мера, — отрезал я, не давая им расслабиться. — Бесплатно нас долго кормить не станут. Но это заставит Князя опустить мечи и умерить пыл. А пока он будет думать, что делать дальше, мы найдем, как ударить его по-настоящему.

Тишина в зале из панической стала рабочей. Люди снова почувствовали почву под ногами.

И в этот момент в дверь трактира ударили с такой силой, что задрожали стены.

Все вскочили разом. Лязгнула сталь — Святозар выхватил меч, Угрюмый сорвал с пояса тесак, Щука перехватил засапожный нож обратным хватом. Савва скользнул к двери, прижавшись спиной к стене, кинжал в руке блеснул в свете очага. Ярослав встал рядом с отцом, закрывая фланг.

Второй удар.

— Ну кто там ещё, мать вашу⁈ — рявкнул я, отпуская напряжение. — Если княжьи — идите к чёрту, я за своих не ручаюсь!

Савва дёрнул засов и двер распахнулась. В проёме, на фоне серого утреннего неба, возникла знакомая фигура.

Сотник владычного полка стоял на пороге, огромный как медведь, в чёрной рясе поверх кольчуги, седая борода разметалась по груди. Он оглядел зал — вскинутые мечи, перекошенные лица, опрокинутые кружки — и расхохотался.

— Ого! — громыхнул он, и голос его раскатился по залу как