удар колокола. — Я, значит, в гости пришёл, а тут Военный совет в разгаре! Мечи наголо, рожи зверские! Что, без меня воевать собрались, бесстыжие?

Глава 7

Очумелая стража у ворот осталась позади.

Возок трясло на мостовой, и впервые за семь лет Иларион не чувствовал боли в коленях.

Он сидел в полумраке, закутавшись в медвежью шубу, и смотрел в узкое окошко, затянутое слюдой. За мутным стеклом проплывал богатый и шумный Вольный город. Лавки с пёстрыми вывесками, купеческие подворья, терема в два и три яруса. Весна уже вступила в свои права, и на улицах было людно — торговцы зазывали покупателей, женщины несли корзины с рынка, мальчишки гоняли собак по лужам.

Иларион согнул пальцы левой руки. Сгибались легко, без хруста и проклятой боли, которая двадцать лет выгрызала его суставы изнутри. Мазь, которую прислал ему мальчишка вместе с дерзким письмом, была просто чудесна.

Надо же, еще и написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед».

Просто «дед», как будто они и впрямь родня. Наглец. Щенок. Ктитор, которого он сам утвердил, не видя в глаза.

Иларион усмехнулся, и морщины на его пергаментном лице сложились в непривычный узор. Он сам себя не узнавал в последние дни. Семь лет просидел на острове безвылазно, потому что каждый шаг давался с мукой. Да и незачем ему было выбираться в этот внешний мир. Он оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город, как выглядят люди, которые не носят чёрных ряс и вот теперь трясся в возке через полстраны, и колени молчали, и спина так сильно не выла. А ещё в груди горело странно забытое чувство, похожее на нетерпение.

Он ехал к внучку. К внучку, которого никогда не видел.

Горожане, наконец, обратили внимание на кавалькаду.

Иларион наблюдал, как меняются лица. Сначала смотрели с любопытством — кто это едет с такой свитой, что за важная птица пожаловала? Потом наступало узнавание — люди видели чёрные плащи и серебряные кресты на груди всадников. И наконец появлялся страх, который заставляет людей вжимать голову в плечи и отводить глаза, лишь бы не встретиться взглядом с чёрными всадниками.

Сотня храмовников ехала по главной улице Вольного города, и толпа расступалась перед ними, как вода перед носом боевой ладьи. Торговцы бросали свои прилавки и пятились к стенам, роняя товар под ноги прохожим. Стражники срывали шапки и шлемы и кланялись так низко, что бороды мели по весенней грязи.

Семьдесят три года Иларион топтал эту землю. Пережил четырёх великих князей, трёх патриархов и две большие войны. Видел, как рушатся царства и возвышаются роды, как герои превращаются в предателей, а предатели — в святых мучеников. Казна Церкви текла через его пальцы сорок лет, и он знал цену каждому князю, боярину и посаднику на этой земле. Кто сколько должен, на чём погорел и какие грешки припрятаны в дальних сундуках. Патриарх правил душами, а Иларион правил золотом — и ещё неизвестно, что важнее.

Однако власть Церкви, как и золото, имела свои строгие пределы. Многие верили, что стоит главе Владычного полка топнуть ногой или пригрозить отлучением — и любой князь упадёт ниц. Если бы всё было так просто. Иларион был казначеем Ставропигии, а не Архиепископом и не Патриархом. Начни он махать анафемой из-за повара — Синод сдерёт с него рясу быстрее, чем Всеволод успеет обнажить меч. Никто в столице не позволит развязать на Севере гражданскую войну из-за Ктитора.

Последнее донесение от Панкрата гласило: грамота вручена, Савва с полутора десятками братьев оставлен для охраны. Казалось бы, дело сделано, но Иларион слишком хорошо знал людей. Всеволод не остановится ни перед чем, чтобы заполучить такой ресурс.

Для таких хищников кусок пергамента с церковной печатью — не преграда. В открытую рубить храмовников он, конечно, не станет, кишка тонка. Но он будет искать лазейки. Чудесную еду легко объявить бесовской ворожбой. Достаточно пустить нужный слушок, подкинуть медяков городским кликушам — и тёмный, пугливый люд сам пойдёт жечь трактир с вилами и факелами. Или надавить на окружение Ктитора. Да много есть способов.

Именно поэтому Иларион покинул свой скит и трясся в этом возке. Одной бумаги мало, чтобы светские стервятники не сожрали мальчишку, им нужно показать не только печать, но и живого хозяина этой печати.

Но сейчас он думал не столько о золоте и политике.

Он думал о рыжем мальчишке, который написал ему «береги себя, дед», и от этих простых слов что-то треснуло в груди старого инквизитора — что-то, что он считал давно омертвевшим, похороненным вместе с женой и детьми сорок лет назад.

За окном мелькнула каменная громада ратуши с башней, на которой развевался флаг Вольного города. Иларион заметил мельтешение фигур в богатых кафтанах, блеск золотого шитья. Кто-то уже донёс о его визите и народ засуетился. Сейчас прибегут кланяться, лебезить, набиваться в друзья и выпрашивать благословения.

Посадник первым примчится, этот точно. Как там его? Белозёров. Иларион помнил это имя из докладов. Хитрый, жадный, с цепкой хваткой крысы и совестью, которую он давно заложил ростовщику и забыл выкупить. Ставленник Всеволода, который тянул из Вольного города соки и исправно делился с княжеской казной.

И который, судя по последним донесениям Панкрата, помогал Князю душить Слободку.

Душить его внучка.

Иларион поудобнее устроился на подушках и почувствовал, как губы сами собой растягиваются в нехорошей улыбке. Он давно не развлекался по-настоящему. Давно не смотрел, как бледнеют сильные мира сего, когда понимают, в какую яму сами себя загнали.

Сейчас будет весело.

Возок не успел проехать и полсотни шагов от ратуши, когда процессия замедлилась.

Иларион выглянул в окошко и увидел то, чего ждал — навстречу чёрным всадникам бежала пёстрая толпа. Впереди всех, спотыкаясь о полы богатой шубы, нёсся худощавый человек с бледным вытянутым лицом. За ним, отдуваясь и придерживая золотое шитьё на ризах, семенил местный толстый, краснолицый поп с бородой, в которой запутались крошки от утренней трапезы. Следом валила городская знать — купцы в соболях, гильдейские старшины, какие-то чиновники в дорогих шапках.

Белозёров собственной персоной. Примчался быстрее, чем Иларион рассчитывал.

Процессия остановилась. Панкрат, ехавший рядом с возком, положил руку на эфес меча и вопросительно глянул на окошко. Иларион едва заметно качнул головой — погоди, мол, посмотрим на представление.

Посадник добежал до возка, тяжело дыша, и рухнул в поклон так низко, что едва не ткнулся носом в грязную мостовую. Городская знать последовала его