— Сложный вопрос. Я открыт ко всему новому, если вы об этом.

— Уже неплохо. Ситуация сложная. У меня тут выступают будущие мировые звезды. Всевышний уже написал в своей книге их судьбу. Им предначертан успех! Но Всевышний в своей мудрости написал и судьбы их завистников. Есть люди, которые убивают знаменитостей, чтобы забрать себе их славу.

— Вроде того случая с Шэрон Тейт? — спросил я. На ум сразу же пришел «Однажды в Голливуде». Как жаль, что Тарантино переписал историю только в кино, но не в реальном мире.

— Да, именно! И потом был Ли Морган — его убили тут, в Нью-Йорке, прямо во время концерта. Послушай, я не хочу, чтобы такое случилось в моем клубе. Тут выступают мои фавориты, «Слипстрим Эмоушен». Ты про них еще услышишь. На вокале — Роза Блэквуд. Ей постоянно приходят какие-то странные записочки. Я не могу охранять ее за пределами клуба — хотя поверь, я бы с радостью это сделал, но у меня нет столько денег, чтобы платить Пинкертонам.

— Пинкертоны? Как из фильмов про Дикий Запад?

— Да уж, именно о них и речь. Дикий Запад… По воле Всемилостивого теперь Дикий Запад — прямо здесь, в Нью-Йорке. Я буду платить тебе деньги за порядок во время концертов и дополнительно заплачу, если ты… предотвратишь тот кошмар, который может тут случится. Роза — сияет, словно ночное солнце пустыни. И к этому свету притягиваются паразиты с ножами и пистолетами.

— Мне все ясно.

— Тогда приступай. Сегодня испытательный день, хорошо себя покажешь, я возьму тебя на постоянную работу.

Когда я встал, Дариуш сказал мне вслед:

— Надеюсь, и тебя Всевышний записал в свою книгу. В ту историю, где ты не даешь какому-то психопату дотянуться до Розы.

— Посмотрим, мистер Дариуш. — Ответил я и вышел.

Глава 10

Slipstream Emotion

С клуба я вернулся домой уже под самое утро, часам к пяти, и Крис еще спал. Я так устал, что был готов уснуть даже на стульях, но Кристофер лежал сбоку разложенного дивана, а не посередине, и я воспользовался этим, завалившись на второй половине матраса, даже не раздеваясь. Не знаю, как он на это отреагирует, когда проснется — мне все равно.

Я скинул с ног обувь, вставил в ботинок револьвер, чтобы случайно не отстрелить себе яйца во сне. И тут же вырубился.

Впервые за эти дни я проснулся без внутреннего мормонского будильника — так сильно я вымотался за последние дни. Посмотрел на циферблат настенных часов. Почти одиннадцать дня. Криса не видно — видимо, уже утопал миссионерствовать.

Встав и проведя все утренние ритуалы, я как можно шире открыл все форточки, впустив внутрь шум города, и принялся рыскать по ящикам в поисках еды. Нашел банку с бобами и сосисками, а вот открывашки не нашел — думаю, она лежала где-то на дне раковины под очередной горой немытой посуды (и откуда она только берется?).

Вскрыл банку трофейным ножом — тем самым, который отобрал три дня назад у убившего Джошуа бандита, и принялся есть прямо с лезвия, потому что единственная ложка в кухонном ящике оказалась тошнотворно липкой, как будто ее мухи обосрали.

Пока я разжевывал бобы, на уме вертелись воспоминания моего первого рабочего дня. Этой ночью я особо не отметился. Ходил туда-сюда с рацией наперевес, слушал музыкантов, некоторые из которых звучали почти современно — в моем понимании, конечно, — и разнял пару пьяных дураков. Детишки сцепились, а я взял их за шиворот, расцепил и вышвырнул. В общем, вечер прошел гладко и без происшествий, и Дариуш нанял меня, заплатив тридцать баксов и пообещав сорок за каждую смену.

Группа, ради защиты которой меня и наняли, этой ночью не выступала. Та сладкая барменша сказала, что выступление будет сегодня, и только эта мысль вертелась в моей голове. Как бы не облажаться. И в то же время я испытывал эмоциональный подъем, напоминающий ностальгию. От этого мой лоб то и дело пронзали вспышки острой боли: как я заметил, такое случалось, когда из глубин ума проклевывались какие-то воспоминания.

И да. Я что-то такое вспомнил… В своей прошлой жизни я отвечал за младших каскадеров. Следил, чтобы они не убились. На языке вертелись их имена, но я так и не смог вспомнить ни одно из них.

Я зевнул и порезал язык о кромку ножа с нанизанным куском сосиски. Дернулся — не столько от боли, сколько от испуга. На зубы и десны попала кровь, солоноватая. Наплевав на все нормы приличия, я встал с места, открыл холодильник и достал одну из сокровенных тайн моего мормонского друга — гейзерную кофеварку. Поставил ее на плиту, стал искать кофе — и не нашел.

Взвыв от разочарования, я надел футболку, сунул за спину револьвер, накинул куртку, поглядел на карту и ушел из номера, заперев дверь вторым ключом.

Наш отель стоял на Сорок третьей улице, она была чуть спокойней и поприличней Сорок второй, поэтому я не стал сворачивать и остался на ней.

В пути я подметил интересный момент: хотя город по-прежнему ощущался враждебно, я стал получать удовольствие от новой жизни. Я испытывал одиночество, тревогу и отчужденность, но в то же время — свободу, словно я сдал некий экзамен и теперь передо мной открылись все двери.

Поэтому настроение впервые с момента «переселения» было по-настоящему хорошим, несмотря на лежащий под ногами мусор, неприятный запах, бесконечный грохот проезжающих над головой вагонов и сигналы автомобилей.

Миновав бесчисленные ряды магазинов на первых этажах небоскребов, обойдя стайки проституток, бомжей и торчков, надышавшись вдоволь выхлопными газами, я дошел до реки Гудзон. Путь занял минут пятнадцать. Я шел быстрым нью-йоркским шагом (то есть почти бегом, как и все вокруг), но добраться до набережной можно было бы еще быстрее — на автобусе. Но я по-прежнему не знал, как ими пользоваться.

Массивные, напоминающие слитки ржавой стали на колесах, с отбойниками на бамперах, нью-йоркские автобусы курсировали по выделенной специально для них полосе — и каждую минуту пронзительно громко сигналили, когда перед ними выскакивал очередной таксист.

У реки поддувал прохладный ветер — так и не скажешь, что на улице май. Я подошел к набережной, с которой открывался вид на материковый Нью-Йорк — откуда-то я знал, что Манхэттен был островом. По Гудзону медленно курсировали тягачи, толкающие баржи с горами гравия,