Выбравшись из коляски, мы пошли вдоль большого бассейна с фонтаном. С двух сторон раскинулись два симметрично расположенных, поражающих великолепием сооружения. Слева – так называемый художественный отдел: богато украшенное колоннами и скульптурными композициями здание с огромным ажурным куполом. Справа – среднеазиатский отдел, похожий на дворец Аладдина, с изящными минаретами, увенчанными полумесяцем, и узорчатыми арками окон.

Мы подошли к главному зданию машинного отдела, построенному целиком из стекла и металла. Здание-труба поглотило нас, словно огнедышащий дракон, и мы оказались в огромном помещении со стальными рёбрами, где всё двигалось, лязгало, скрежетало. Работающие механизмы приводились в движение огромной машиной, обладающей мощностью в шестьсот лошадиных сил. В воздухе витал густой запах раскалённого железа, керосина и машинного масла. Здесь находились аппараты для свеклосахарного, пивоваренного и винокуренного дела. Машины для прядильных и ткацких фабрик соседствовали с плотно приставленными друг к другу керосиновыми, газовыми, бензиновыми двигателями. Электрические машины занимали весь дальний угол, слева от них расположились насосы и всевозможные снаряды для шлифовки, полировки и чистки металлов.

– А здесь у нас паровые машины. – Баранов с гордостью показал рукой на длинный ряд железных монстров. – Их более двух десятков, такого не бывало ни на одной предыдущей выставке в России.

Губернатор питал особую страсть к паровым механизмам, а особенно к тем из них, которые применялись на флоте. В судостроительном павильоне он завёл речь об устройстве пароходов. Гришка при этом разговоре явно оживился – он с горящими от восторга глазами обсуждал с ним детали, представляя, как своими руками будет собирать корабли. Я, если честно, уже немного заскучал.

Наконец губернатор предложил опробовать моторный экипаж. Мы вышли из здания и направились к небольшому покрытому песком дворику, в котором красовался первый русский автомобиль, сконструированный Евгением Яковлевым и Петром Фрезе.

Внешне автомобиль напоминал обычную коляску, в которую забыли запрячь лошадь. Если, конечно, можно назвать обычным такой роскошный экипаж. Откидывающийся верх, деревянные лакированные колёса с резиновыми шинами, задние чуть больше передних; лоснящееся на солнце кожаное сиденье; большие квадратные фары с толстым стеклом, напоминающие два огромных огранённых кристалла. Красавчик, ничего не скажешь! Сердцем экипажа, как выразился Баранов, был бензиновый двигатель в две лошадиные силы. Вместо руля водитель поворачивал ручку, которая приводила в действие рычаг, двигающий передние колёса. Тóрмоза было два: основной – ножной, он воздействовал на ведущий вал коробки передач; другой же, ручной, прижимал резиновые бруски к шинам задних колёс.

– Ну что, прокатимся? – Баранов ловко запрыгнул на сиденье.

Мы с Гришкой взобрались следом. Сиденье было рассчитано на двоих, но мы свободно разместились втроём.

Губернатор передвинул рычаг переключения передачи вперёд, и экипаж тронулся с места. Песок смягчал вибрацию, и движение казалось плавным, но, когда мы выехали на дорожку, затрясло, как на телеге. Мы миновали дворик, проехали мимо Царского павильона, напоминающего русский терем, обогнули Китайский павильон с характерно загнутой крышей и павильон Крайнего Севера, очертаниями имитирующий чум.

Машина развивала небольшую скорость, всего километров двадцать, но впечатление на окружающих производила сногсшибательное. Люд попроще крестился, выпучив глаза. Один старичок ворчал и гневно размахивал тростью. Мужчины в шляпах разглядывали нас сквозь пенсне, а барышни показывали пальчиками и весело хихикали.

– А это наш воздухоплавательный парк. – Баранов остановил машину у небольшого деревянного здания на краю леса.

– Да это же аэростат! – восторженно воскликнул Гришка.

Мы вышли из машины и направились к огромному газовому воздушному шару со странной надписью «Генералъ Ванновскiй», вокруг которого колдовали несколько десятков мужчин в тёмно-синей форме. Увидев губернатора, они выстроились в ровную шеренгу, вытянулись в струнку и приветственно приложили руки к козырькам зауженных кверху фуражек. Несколько остались стоять на одном колене, придерживая толстые витые верёвки с тяжёлыми мешками на концах.

Седоватый и негнущийся капитан Кованько, командир учебного воздухоплавательного парка, отрапортовал о готовности шара к полёту, помог губернатору и нам с Гришкой взобраться в плетёную корзину. Запрыгнув следом за нами, дал указание отправляться. Два бравых молодца, поручик Яблочков и подпоручик Субботин, забрались в корзину до нас и умело управлялись с гайдропом. Я узнал от капитана, что именно так называется толстый канат, длиной не менее ста метров, который сбрасывается вниз при посадке аэростата.

По команде шар отпустили, он медленно поплыл вверх, а потом направился в сторону леса.

Во время подъёма мы с капитаном Кованько разглядывали прихваченные в полёт инструменты, Гришка сидел на корточках у стены корзины. Я замерил атмосферное давление ртутным барометром и записал показания при помощи барографа.

Гришка собрал силу воли в кулак и наконец поднялся. Я посмотрел на друга – его лицо было бледнее мела, а глаза блестели, как наполированная сталь. У меня в животе заурчало, по спине пробежал холодок. Было видно, что он боится высоты, но не показывает виду.

Спустя некоторое время мы поравнялись с первой в мире гиперболоидной стальной сетчатой башней Владимира Шухова, а ещё через несколько минут она уже казалась своей маленькой копией.

Мы поднялись довольно высоко. Совсем близко пролетали птицы, ветер трепал волосы. Снизу раскинулся удивительный пейзаж. Особенно поражало формами центральное здание выставки, которое на земле казалось круглым, а сверху представляло собой громадное кольцо, опоясывающее восьмиугольник. Внутри него, словно лепестки василька, раскинулись просторные дворы, разукрашенные цветниками и разделённые ровными дорожками. Дорожки вели к круглому внутреннему двору, в центре которого был выстроен музыкальный павильон.

Я пересчитал здания: их оказалось больше семидесяти! Самых разных форм и архитектурных стилей, окружённые узорными клумбами, живописными прудами и фонтанами. На ярко-зелёной траве белели крыши шатров и веранд, а мелькающие между ними посетители сверху были больше похожи на букашек.

По территории выставки змеёй тянулась окружная трамвайная линия. По ней курсировали милые крошечные вагончики.

– Выставка насчитывает более двадцати отделов, а павильонов – больше ста двадцати, – с гордостью пояснил губернатор.

– Здесь столько всего, что недели не хватит осмотреть, – заметил я.

– Так точно. Территория выставки превышает площадь Всемирной выставки в Париже 1889 года, а ещё она в три раза больше предыдущей московской 1882 года. Хотя застройка у нас довольно плотная.

Спустя двадцать минут мы спустились на землю, сели в автомобиль и вернулись во дворик. Губернатор заглушил мотор.

Я не удержался и попросил порулить:

– Папа научил меня управлять автомобилем, мы с ним не раз тренировались за городом.

Баранов уступил мне водительское сиденье.

Я завёл машину и уверенно тронулся с места, это было несложно. Но для того, чтобы повернуть автомобиль влево или вправо, требовалась приличная сила, я поворачивал гладкий