Главном доме. Проснулся очень рано и, попортив стопку чистых листов, всё-таки написал прощальное письмо Галине Николаевне.

После завтрака мы с Барановым отправились в кабинет и долго беседовали. Я рассказывал про Нижний, про то, каким он стал. Про сотовые телефоны, самолёты и телевизоры. Баранов слушал как зачарованный. Потом не удержался и спросил:

– Скажи мне, Серёжа, помнят ли генерал-губернатора Баранова потомки? – Он смотрел на меня цепким, внимательным взглядом.

– Конечно, о вас помнят, – ответил я не сразу. – Вы один из самых популярных губернаторов Нижнего.

– Популярный… – эхом отозвался Баранов и, почувствовав моё замешательство, отвёл глаза.

– Я читал о вас в «Википедии» – это такой справочник, в который может заглянуть каждый, – там про вас столько всего написано! И народ вас любит, иначе не дали бы вам такое прозвище – Орёл.

– Как, говоришь, меня прозвали? – Глаза Баранова снова засветились.

– Орлом! Я сам слышал!

Губернатор довольно хмыкнул.

– Ладно, ладно, что мы всё обо мне и обо мне – расскажи-ка лучше, друг мой, какие у тебя планы.

Я собрался с духом и сказал о своём решении сегодня вернуться домой.

Николай Михайлович грустно потеребил бороду.

– Решение не мальчика, но мужа. Ну что ж, надо так надо. Будет возможность – навещай старика. – Он подошёл к книжной полке и достал увесистую книжку в потёртой обложке. – Это мой тебе подарок, на память, – и протянул мне книгу.

– Ух ты, «Дон Кихот»! Давно хотел почитать. – Я стал аккуратно перелистывать страницы.

– Обязательно прочти. Последним эту книгу держал в руках твой отец. Мы любили её обсуждать за чашкой чая. Удивительные это были беседы… – Баранов рассеянно похлопал себя по карманам и достал пенсне.

– Спасибо вам за всё. – Я вытер кулаком нос и спрятал книгу в рюкзак. – Мне пора идти.

Мы крепко обнялись. Что-то нужно было сказать напоследок. Но что? «Прощайте» или «до свидания»? Слова казались какими-то мелкими, не вмещающими в себя то, что хотелось выразить.

Николай Михайлович, не глядя на меня, сел за стол, подвинул ближе кипу бумаг, деловито приладил на нос пенсне. Я повернулся и молча направился к двери. Никак не решался переступить порог и обернулся.

Баранов опустил подбородок и посмотрел на меня поверх очков. Его глаза были полны слёз.

– Ступай, Серёжа, с Богом! – выдохнул он устало. – И помни: темнее всего – перед рассветом.

– Прощайте. – Я проглотил комок в горле и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

Глава 16

Шишкин корень

Я прокатился на трамвае. По булыжной мостовой прошёлся по улице Рождественской. Она начиналась у плашкоутного моста и тянулась до самого кремля. Строгановская церковь стояла на своём месте и всё так же поражала великолепием. За Успенским съездом всё так же виднелась остроконечная вышка Блиновского пассажа. Судя по табличке, в нём размещались биржа, гостиница, какое-то странное общество взаимного кредита, почтово-телеграфная контора и ещё множество коммерческих фирм. Я встретил на улице несколько торговых корпусов, сохранившихся до моего времени, и заметил множество церквей, в том числе тех, которые раньше не видел, но удивился, какая неуютная эта улица сейчас. Широкая, продуваемая ветром, с кривой мостовой и снующими повсюду людьми в мятых сереньких костюмах.

Я добрёл до Зеленского съезда, нашёл тот самый дом номер четыре по надписи «Водки не пить. Песен не петь. Вести себя тихо», но узнал Бугровскую ночлежку с трудом. Вместо ладного красно-кирпичного домика передо мной оказалось белёное здание с распахнутыми настежь окнами и высоким крыльцом. Рядом с ночлежкой ютились ветхие постройки, подчёркивающие границу между коммерческой Рождественской и босяцкой Миллионкой. Во дворе толпилось множество мающихся без дела оборванцев, в основном мужчин. Но были и дети, чумазые и даже босоногие. Посреди двора двое мужиков выясняли отношения на кулаках, остальные наблюдали с нездоровым любопытством, кричали, подначивали, азартно поблёскивая зрачками. Никто не разнимал. Свысока на происходящее смотрели купола храма Иоанна Предтечи. Я не читал пьесу «На дне», но название мне показалось очень точным. Буся громко залаяла. Я смотрел на безликие, каменные лица кричащих людей. Мне вдруг стало страшно, я взял щенка на руки, повернул направо и поспешил прочь, вверх по новенькому и чистому Зеленскому съезду.

Когда поднимался в гору, со мной поравнялась коляска с откидным верхом, гружённая огромным количеством коробок и сундуков. Из неё выглянула женская голова в чёрных кудряшках, уложенных полумесяцем.

– Фея-крёстная! – от неожиданности воскликнул я.

– Мальчик, опьять ты, иди здесь, вместе поехали! – прощебетала иностранка и распахнула лакированную дверку кареты.

Я с облегчением запрыгнул на новенькое, обтянутое кожей сиденье.

– E cosi bello vederti. Sei la mia stella guida[17]. – Иностранка зачем-то бросилась меня обнимать.

Я попробовал вырваться из её объятий, но не особо получилось. Взглянув на часы, я окликнул извозчика и попросил ускориться.

Иностранка захлопала в ладоши:

– О-ля-ля, какой русский не льюбит бистрой езды?

– Не положено! – рявкнул извозчик. – Обязательное постановление губернатора: при отправлении извозного промысла придерживаться правой стороны и не допускать быстрой езды. Виновных подвергать штрафу или аресту, а при более важных случаях – лишению права на дальнейшее занятие промыслом.

– Ничего себе! Лишение прав? Реально?.. – я попробовал завязать разговор с суровым бородатым мужичком, но тот нахохлился и замолчал. Пришлось спрятать голову в коляску и продолжить общение с впечатлительной дамочкой. Она наконец отлепилась от меня и снова заговорила:

– О да, ты не понимать. Ты мне, как это сказать… знак, когда играть арию Гремин. Я тьеперь ехать в Петербург, а затьем в Москва, работать al Teatro dell’ Opera[18]. Ill signor Mamontov mi ha offerto un contrato[19].

– В театр? Вы артистка? – спросил я с облегчением.

– Балерина! – иностранка гордо вздёрнула орлиный носик.

– Да ладно?

– Sono andato a scuola di Ballo del Teatro alla Scala![20]

Из сказанного я разобрал только «театр Ла Скала».

– Ла Скала? Реально? Вы итальянка?

Фея-крёстная радостно кивнула и забубнила что-то совсем непонятное. Но я уже не вслушивался, потому что отвлёкся на возницу, он чуть было не проехал нужный мне поворот. Я попросил его высадить меня на Мироносицком.

Карета остановилась, я соскочил с подножки. Итальянка смахнула с щеки слезу и протянула мне надушенный шёлковый платок с вышитыми на нём латинскими инициалами «I. T.». На прощанье я пожелал ей удачи и так растрогался, что неожиданно для себя помахал ей платочком…

К пересечению Осыпной и Большой Покровской я пришёл раньше Гришки и минут десять слонялся без дела. Буся тоже не знала, чем себя занять. Её