внимание привлёк темноволосый мужчина, крутившийся возле огромного фотоаппарата на деревянной треноге. Она бросилась к нему со звонким лаем. Мужчина взглянул на щенка карими, слегка прищуренными глазами, потёр прикрытый густой бородой подбородок.

– Буся, фу! Не мешай, не видишь – человек работает!

– Мальчик, это твоя собака? – улыбаясь из-под пышных усов, спросил фотограф.

– Моя. Не бойтесь, она не кусается.

– А я и не боюсь. – Глаза фотографа тоже улыбались. – Хочу её сфотографировать, если ты не против.

– Не против, фотографируйте! – Я громко скомандовал: – Буся, сидеть!

Буся от испуга подскочила на задних лапах. Фотограф успел нырнуть под чёрное покрывало и «выпустить птичку».

– Хороший получится кадр! А ты не хочешь попозировать вместе с ней? – спросил фотограф.

– Я не очень люблю фотографироваться…

– А я люблю! – радостно возвестил неожиданно появившийся Гришка. – Давай сделаем снимок на память, вместе с Бусей.

Гришка присел на корточки и потрепал Бусю. Фотограф сделал ещё один снимок.

– А можно нас снять вдвоём вместе с собакой? – обратился Гришка к фотографу.

– Отчего же не сфотографировать? Если поможете занести фотокамеру в студию, сделаю несколько снимков. Здесь уже слишком много солнца. – Фотограф подошёл к нам и протянул Гришке руку. – Максим Петрович, к вашим услугам.

Мы с Гришкой по очереди пожали руку новому знакомому и представились.

Тащить фотоаппарат пришлось недалеко – второй дом справа по Осыпной. Я узнал это здание, в моём времени там располагается музей фотографии. Я туда столько раз собирался, да так и не сходил.

Мы помогли поднять камеру на второй этаж по крутой лестнице с резными металлическими ступеньками. Фотоаппарат смахивал на огромную гармошку с растягивающимися мехами, к деревянному боку которой был приделан металлическими клёпками плоский объектив, напоминающий железный глаз.

В студии оказалось очень светло: на Осыпную выходили два больших окна размером от пола до потолка. Мы с Гришкой разместились у завешенной тёмным полотном стены напротив. Я сел на стул, Бусю посадил на колени. Гришка встал рядом.

Фотограф настроил аппарат, кистью смахнул с объектива пыль, вставил большую пластину, забрался под покрывало и сделал несколько снимков.

– А для чего нужно это покрывало? – поинтересовался я у Максима Петровича, когда он освободился.

– Покрывало сделано из чёрного ластика, при наведении на фокус оно защищает матовое стекло от света, чтобы изображение получилось чётким.

– Ого, покрывало сделано из резины? – удивился я.

– Почему ты так решил? – спросил фотограф.

– Ну вы же сказали – из ластика.

– Ластик – это такая хлопчатобумажная ткань, её обычно на подкладку употребляют, – пояснил Максим Петрович и откинул назад пышный кучерявый чуб.

– А когда будут готовы фотографии? – встрял в разговор Гришка.

– Приходите завтра, забрать можно будет у моей помощницы внизу.

– Эх, жаль, ты не успеешь! – вздохнул Гришка.

– Заскочу в другой раз. – Я пожал плечами и грустно улыбнулся.

Фотограф закрыл объектив и проводил нас вниз по лестнице. Гришка оформлял заказ у помощницы, а я осматривал развешанные на стенах портреты.

Меня привлекла фотография одной молодой пары. Лицо мужчины показалось мне знакомым, но я его так и не вспомнил, а вот женщину узнал сразу по тем самым кудряшкам.

– Я её сегодня видел. Итальянка, она мне позавчера денег дала и ещё плакала, когда я играл арию Гремина из «Евгения Онегина». – Я повернулся к фотографу: – Вы её знаете?

Тот прищурился:

– Как же, как же, такую не забудешь. Это Иола Торнаги, итальянская балерина, а темпераментный молодой человек рядом с ней – Фёдор Шаляпин, подающий надежды оперный певец. М-да, прекрасная пара! Она смотрела на него с обожанием и называла Иль Бассо. – Фотограф мечтательно вздохнул. – Поговаривают, что молодой человек спешно покинул наш город, оставив даму одну. Но, скажу вам по секрету, я в это не верю… Знаете ли, меня не обмануть. У меня, так сказать, чутьё на такое… Я заметил в их взглядах настоящее, совершенно неподдельное чувство. C’est l’amour[21], дети мои.

Я вынул из рюкзака платок c инициалами, оставленный иностранкой, прочитал: «I. T.».

– Иола Торнаги, инициалы совпадают. Надо же, и сам Шаляпин! – я решил, что вернусь домой и обязательно загуглю, чем там у них всё закончилось.

Мы попрощались с фотографом и вышли на улицу.

Я взглянул на часы.

– Полдень, у нас ещё куча времени. Чем займёмся? – спросил Гришку.

– Айда на элеваторе кататься! А то сбежишь и не попробуешь!

– Точно! Как это я про него забыл?

Я свистнул Бусю, и мы рванули в сторону кремля.

Сразу за поворотом вместо обожаемого современными нижегородцами фонтана виднелся невысокий купол церкви, а перед ним – узкая колокольня со шпилем. Дальше, на месте памятника Минину, ещё один храм – белый, пятикупольный, с фресками на фасаде и бархатно-изразцовой каймой. Вокруг храмов расположились ухоженные скверы. Я даже не сразу понял, что мы на площади Минина и Пожарского – так она изменилась.

Гришка называл площадь Верхнебазарной, но у неё имелось другое, правильное название – Благовещенская, в честь пятикупольного храма. Церковь поменьше именовалась Алексеевской. Как выяснилось, фонтан здесь всё-таки был, и располагался он за Благовещенским храмом, ближе к стенам кремля, на месте проезжей части современной площади.

Мы нырнули в арку Дмитровской башни и оказались во внутреннем дворе кремля. Здесь тоже всё было иначе: справа от Дмитровской башни выглядывали купола ещё одного собора. Уточнять его название я не стал, потому как количество церквей на один квадратный метр в Нижнем просто зашкаливало.

Мы дошли до Часовой башни и на верхней станции купили за пять копеек билет в первый класс. Вагончик оказался совсем небольшим, с перегородкой между первым и вторым классом, и имел не больше пятнадцати посадочных мест.

Часть маршрута пролегала в подземном тоннеле. Всё путешествие длилось полторы минуты. Нижняя станция располагалась между церковью Иоанна Предтечи и Бугровским ночлежным домом.

Назад мы не поехали – высадились из вагончика и, поднявшись на холм, неспешно пошли вдоль стен. Дойдя до Тайницкой башни, улеглись в траву. Отсюда открывался удивительный вид. Почти такой же, как в моём времени. Только сейчас на реке теснилось множество судов, а внизу по Зеленскому съезду неторопливо плыли повозки, запряжённые игрушечными лошадками.

– Это моё любимое место в Нижнем: здесь высоко и тихо, ты замираешь и будто паришь. Я прихожу сюда, когда мне грустно. – Я показал пальцем вдаль. – Видишь, там Стрелка, сливаются Ока и Волга.

Гришка утвердительно кивнул и тихо выдохнул:

– И я всегда иду сюда, когда мне тоскливо. Ока и Волга… Гляди – полоса там, где они сливаются: вроде рядышком, но всё ещё порознь… Бежали себе, бежали, не ведая друг друга, –