пар. Температурка самое то, чтобы не свариться, но хорошо так потомиться.

Скинул с себя всю одежду, кроме трусов — я ж не купаться собираюсь, а расслабляться. Перевалился через край и с шумом плюхнулся в воду. По коже сразу побежали мурашки, ее защипало, она покраснела… В общем все признаки расслабления были на лицо.

Глянул направо — стоят всякие баночки с жидким содержимым — вникать в надписи на этикетках не стал, и бахнул в воду всего понемногу. Ну, и взболтал, конечно.

Пены сразу стало много — лепота!!! И пахнет так приятно, и вообще. Пена-то прохладная, а вода горячая. Контраст, так сказать.

— Ты чего там стонешь?

Софа никак не хотела смириться с тем, что кому-то может быть хорошо, когда ей так плохо. Увы, сестренка, мир несправедлив, ага.

— От удовольствия, — булькнул я, погружаясь по самый нос.

Деревянные мышцы начинали отходить, а тело постепенно превращалось в кисель. Покрутил ручку сбоку, и по нему ударили легкие струи воды. Гидромассаж!!! Решено — остаюсь тут жить в общем и в этой ванной в частности.

— Я тебя ненавижу! — раздалось шипение откуда-то снизу.

Ну да, кто-то балдеет, когда она страдает — непорядок. Надо сделать наоборот!!!

— А я сейчас всех люблю. Даже ползающих тварей. Но не всех, имей это в виду. А еще люблю пони, так что если хочешь, чтобы я тебе прям сильно полюбил, становись на четвереньки и начинай ржать. А я тебе за это яблочка дам. Или морковку. Если хорошо попросишь, то ту, что в трусах — я не жадный, чтобы ты знала.

В ответ раздалось злобное кряхтение, и вот над ванной появилась ее голова. Увидев, как я тут расслабляюсь, она пришла в неистовство и попыталась меня укусить.

Я ж говорю, змея! Не достала и тогда решила, хоть она и змея, но точно водная, и поэтому ей пора в эту самую воду.

— В одежде не пущу — тут дресс-код. Еще испачкаешь чего!

Я прикрылся от нее руками. Слабенько так, чисто чтобы обозначить намерения.

Та зависла, включив несвойственный ей процесс мышления, и, видимо, признала мой довод верным. Поэтому повозившись, скинула с себя все, кроме, разумеется, нижнего белья и все же заползла в воду.

И сразу стало тесно. Нет, так-то ванна большая — для одного. А нас тут двое. И что, что она улеглась напротив меня так, что ее пятки почти у меня перед носом?

— Раздвинь ноги и согни их в коленях, — шлепнул я ее по этой самой пятке. Вяло так, потому как силы еще не восстановились.

— Может, мне еще и трусики снять⁈

— Это по желанию, потому как возможности сейчас нет.

— Обойдешься. Мне хорошо и уютно.

— Укушу.

Угроза подействовала, и пятка спряталась. Поза, в которой мы сидели, была довольно пикантной — я как бы между ее ног. Но мне было пофиг — хотелось просто лежать и наслаждаться гидромассажем.

— Твоя мама сущий зверь, — решила начать она светский разговор.

— Вот в этом твоя проблема, Софа, — тут же отреагировал я.

— В каком смысле? — сестра, как и всегда, тупила.

— Ты опять сказала «твоя», а должна была сказать или просто «мама» или «наша мама». Заметь, я-то как раз различий не делаю. Да и никто не делает, только ты.

— У меня только одна мать!!!

— Ну прям удивила. И что же тогда ты, такая принципиальная, не носишь фамилию своего погибшего отца, князя Горчакова? Или, уж если так тебе это важно, то девичью фамилию матери — графини Оболенской? Нет, тебя вполне устраивает фамилия Романовых. Вот только, получив все наши привилегии, ты не хочешь получить и наши обязанности. Хотя бы по отношению друг к другу.

Мне-то плевать, как ты себя называешь, но будь хотя бы честна сама с собой. И сядь пониже, а то у тебя мокрый лифчик просвечивает. Мне все видно.

— Не буду. Вот смотри и страдай, что такая красота не твоя и твоей никогда не будет!

— Ох, Софа, твое самомнение родилось раньше тебя! С чего ты взяла, что если я вот реально не захочу, ты не будешь скакать на моем члене, называя меня милым или любимым? Да реши я тебя взять вот прям сейчас, ты даже сопротивляться не будешь. Ну, или только для вида. Хотя, последнее сомнительно. То, что ты меня ревнуешь ко всем девушкам, не видит разве что слепой. Так что не буди во мне хомяка — это страшно похотливый зверь.

— И кто-то мне только что говорил о самомнении? Считаешь себя прямо таким сильным и неотразимым?

— Конечно, — кивнул я. — Себя не похвалишь, от вас фиг дождешься. И думаешь, я не прав? Скажешь нет и точно соврешь. Ведь самое главное, что ты считаешь так же.

— Блажен, кто верует, легко ему на свете.

— Да-да, я такое уже слышал. Но не расстраивайся. Скоро я уеду минимум на четыре года. А может, и на все девять, когда контракт подпишу. И служить буду далеко. Так что считай, скоро мы на очень долгое время расстанемся. А может, и навсегда. С моим-то даром попадать в неприятности, я даже до конца учебы могу не дожить. Но все же надеюсь, что на моих похоронах ты не будешь слишком уж сильно показывать радость и пустишь одинокую слезинку.

— За это можешь даже не переживать. Поплачу очень натурально. Хотя, не думаю, что до этого дойдет, с твоим-то везением. Ты ж скользкий, как угорь, и из любой ситуации вывернешься.

— Вот как раз с ним-то у меня и проблемы — куда ни пойди, везде меня хотят отправить на встречу с богами. Меня никто не любит, — попытался я надавить на жалость, но ни фига не вышло.

— Хватит пялится на мои сиськи! — вдруг резко переключилась она.

— Если встанешь и повернешься, могу попялиться на твой зад. Извини, в воде его не видно. Да и больше тут смотреть не на что. И ты же сама сказала смотреть.

— У тебя взгляд слишком липкий.

— Но тебе же нравится. Соф, да перестань ты уже — хочешь, так и скажи. Иди, я тебя поцелую, и мы помиримся.

— Не хочу!

— Врешь.

— Не вру!!!

— А если я буду настаивать?..

— Я буду кричать!!!

— От удовольствия?

— От злости!

— Опять врешь.

— Вовчик, я тебя ненавижу!!!

— Нет, дура. Ты меня любишь. Своей странной, немного извращенной любовью. И нога твоя, пробирающаяся к моему члену, прямое тому подтверждение.

— Тут просто слишком тесно! — покраснела она.

— Ага, ага. Считай, что поверил. Так я тебя целую или вечер пропал? Только