прошли уже быстрее, и через несколько секунд моторчик уже бодро стучал поршнями на холостом ходу.

— Крутит? — спросил из-за спины начальник мастерской.

— Крутит, Нестор Петрович! — радостно воскликнул Андрей.

— А ну-ка…

Ведерников потянул рычаг, подключая к двигателю нагрузку.

— Ты смотри, тянет! — восхитился он. — А ну давай на полную.

— А трубки не порвёт? — поинтересовался изобретатель.

— Стенд имитирует стандартный котёл от «Молнии». Вы, Андрей Егорович, на какое давление рассчитывали арматуру?

— С полуторным запасом, двадцать атмосфер.

— Тогда всё в порядке. И передвинул рычаг подачи пара до ограничителя.

Постукивание перешло в фырчание, а после и в довольно громкое жужжание. Подождав, когда паровик раскрутится, Нестор Петрович принялся подключать нагрузку. Жужжание стало напряженнее, обороты паровика упали, но, судя по довольному виду начальника мастерской, процесс шел нормально.

Наконец, вдосталь наигравшись, Нестор Петрович отключил пар. Двигатель сделал еще несколько оборотов и остановился.

— Неплохая конструкция, Андрей Егорович, — одобрил Ведерников. — Это я вам как сугубый практик говорю. А откуда такая любопытная компоновка? Прежде мне подобной встречать не приходилось.

— Это наша с Варварой Владимировной дипломная работа.

— Достойно, достойно. Сто пятнадцать индикаторных сил. Вы прежде этот мотор испытывали?

— Нет, это первое воплощение конструкции, так сказать, в железе.

— Надо же! И практически без ошибок!

— Видимо, где-то всё-таки ошиблись. Рассчитывали на сто двадцать сил.

— Пустяки, — махнул рукой начальник мастерской. — Для первого пуска получилось выше всяких похвал. Пусть остынет, а потом смело ставьте его на свой аппарат. Будет работать как часы, уж поверьте моему опыту.

Установка на самолёт нового паровика заняло немало времени: потребовалось переделывать крепление двигателя. Но прежде, для очистки совести, Веретенников решил догрузить на имеющийся самолёт восемьдесят килограмм дополнительного веса и попытаться взлететь. Теперь, после нескольких успешных полётов, он действовал смело: сразу, со старта выставил пар на полную. Но в воздух не поднялся, лишь прокатился по полосе из конца в конец. Расчеты подтвердились практикой, причем по мельчайшим нюансам поведения аппарата чувствовалось: не хватает совсем немного. Может, десять-двадцать индикаторных сил.

Переделки самолёта заняли всего час-полтора, и вот он уже на старте. Два мешка с песком изображают дополнительную нагрузку. Андрей забрался в кабину, двинул вперед ручку пара — не до упора, а чуть больше двух третей. Разбег продолжался дольше обычного, но взлёт всё-таки удался. Это была победа: теперь можно смело строить новый фюзеляж с двумя кабинами, пусть даже и с этим крылом.

Веретенников приземлился, выгрузил песок. Прошелся вокруг самолёта, осматривая аппарат. Со старым паровиком он разогнался по прямой до ста десяти миль в час. Не сказать, что скорость была такой уж безумной, но мобилей, способных так разогнаться, в мире очень даже немного. А мест, где можно ехать с такой быстротой, и вовсе мало. Несколько солончаков, несколько высохших озёр и личный трек князя Тенишева.

Какую же скорость сможет развить самолёт с новым двигателем? Эта мысль засела в голове, и выгнать её никак не удавалось. Андрей обошел аппарат по кругу, другой раз, третий, а после решил: будь, что будет. После аварии с Варварой, он усилил крепление крыла и вообще переработал подкос, кардинально его усилив. К тому же, он не собирается, как Варя, испытывать свою судьбу и прочность самолёта. Полетит строго по прямой, и при этом станет внимательно слушать машину: не дзинькнет ли рвущаяся растяжка, не хрупнет ли дерево.

Веретенников снова залез в кабину, аккуратно взлетел — для этого хватило половины пара — и набрал высоту. Приготовился и перевёл рукоять пара в крайнее положение. Самолёт, словно горячий скакун, рванулся вперёд. Стрелка указателя скорости поползла вправо. Сто миль, сто двадцать, сто пятьдесят… сто шестьдесят пять! Аппарат стремительно нёсся вперёд, но скорость больше не росла. Видимо, это — максимум.

Андрей принялся плавно разворачиваться, опасаясь на скорости повредить самолёт, но всё прошло удачно. Когда вдали показался ангар, он принялся снижать скорость и вскоре зашел на посадку. Приземление он считал уже отработанным действием. Посадил аппарат, быстро осмотрел его и дал команду закатывать машину в ангар. На сегодня было достаточно.

Солнце уже клонилось к горизонту. Предстояло отчитаться князю об итогах дня да перевезти остальные вещи в новое жильё. Ехать к Тенишевым не хотелось: к новому трудному разговору инженер не был достаточно готов. Но понимал, что его, так или иначе, не избежать. Вздохнул, сел за руль и отправился навстречу неизбежному.

[1] Паронит — листовой материал для уплотнений. Основа — асбест и каучук.

Глава 16

Варя быстро шла по коридору. Она бы и побежала, но для девушки княжеского достоинства бегать, как выражается матушка, невместно. Силы её уже были на исходе. Она и там-то, в гостиной, едва удержалась, а теперь горячие слёзы неумолимо подступали к глазам, рвались излиться истерическими рыданиями.

Она едва успела заскочить в свою комнату, захлопнула дверь, закрыла задвижку и, бросившись ничком на постель, уткнулась лицом в подушку. И только теперь, оказавшись в одиночестве, дала волю слезам.

Солёные реки текли безостановочно. А вместе с ними рвались из горла рыдания, заглушенные подушкой и от того никому не слышные. От слёз было горько во рту, и мысли, такие же горькие, метались из края в край.

Ну какой же гад, какой мерзавец! Как он вообще посмел в её доме повысить на неё голос! И этот надменный тон, эти глупые обвинения, это вопиющее невежество во всем, что не касается его любимых самолётов. Надо же: мальчику сломали игрушку, он обиделся и не нашел ничего лучше, чем выплеснуть обиду на неё, бездарно и безжалостно.

А ведь она ему поверила, выделила изо всех прочих, привезла сюда, представила отцу. А он… Он буквально наплевал в душу!

Варвара словно наяву услышала холодный голос: «могу ли я считать компаньоном»… и слёзы, едва утихнувшие, вновь хлынули водопадом. А ведь он был ей очень близок, он чуть ли не единственный изо всех студентов курса не пресмыкался перед ней, не искал покровительства, не намекал на возможное сближение. И это её, проникшуюся в студенчестве идеями всеобщего равенства, тогда и подкупило. Он вел себя с ней не как с богатой барышней, а как со всеми прочими студентами, не выбирая манеру выражения и прямо, без околичностей, высказывая своё мнение.

Вот и сейчас он поступил так же, как и всегда: высказал прямо и предельно чётко своё мнение о ней, составившееся уже здесь, в