Она ощущала на себе недобрый, изучающий взгляд, от которого бежали новые мурашки. Уже не первый раз Лусы сталкивалась со старейшиной, но только сейчас наконец сполна оценила предупреждение Цин Ченя.

– Между нами возникло недопонимание, не так ли?

– Никакого недопонимания, – замотала головой Лусы. Показалось, что стоит только не угодить старухе, и непременно произойдет что-то дурное.

– Я понимаю, что вы, городские, напуганы нашей историей. Мы ведь живем с демоном не первую сотню лет и привыкли иметь с ним дело. Чаю?

Любезность в голосе старейшины была остра, как бритва. Слева подбежала девушка лет шестнадцати-семнадцати. Ее шелковый костюм и уложенные вокруг головы косы усиливали ощущение сюрреалистичности происходящего. Лусы в который раз себя ощутила в сердце какого-то исторического сериала, и это было почему-то страшнее, чем весь мерещившийся до этой поры ужастик. И чашка на подносе стояла яшмовая, налитая до половины бледно-желто-зеленым напитком. Над ней вился дымок.

– Это хороший чай, – проговорила старейшина. – Его сотни лет выращивают в Цинтай. Когда-то мы поставляли его к императорскому двору.

Чашка была скользкой и почти горячей, и Лусы едва не уронила ее. Отдернула руку сперва, но после под испытующим взглядом все же взяла. Девушка-прислужница молча растворилась в дыму. Как привидение.

– В прежние времена мы жили торговлей. Тихо и мирно. Изолированно. Ты ведь понимаешь, дитя, плюсы изоляции?

– Так можно пережить любую смуту во внешнем мире.

– Верно, – кивнула старейшина. – И так и было, пока в деревне не появилась Она. Почему ты не пьешь?

Лусы вздрогнула и послушно поднесла чашку к губам. Но не успела попробовать чай, а во рту уже появилась ядовитая горечь. Не нужно это пить, поняла Лусы. Ни при каких обстоятельствах. Она не знала, откуда эта мысль возникла, но уверенность была так сильна, что рука дрогнула, и несколько капель чая попали на кожу. Почудилось, что они обжигают. Ерунда, конечно, но желание пробовать чай совсем прошло. Стоило старейшине отвести взгляд на мгновение, и Лусы выплеснула чай на пол и сделала вид, что пьет. Старейшина сощурилась с подозрением, но продолжила невозмутимо:

– Все закончилось, когда пришла Она.

Это было даже немного забавно. Лусы впервые слышала, чтобы кто-то столь отчетливо произносил Она как имя.

– Она просила убежища, преследуемая, гонимая, и мой предок, господин Цин, дал ей кров, – продолжила старейшина нараспев. – Он и представить не мог, что перед ним не несчастная беглянка, а злобная ведьма.

По комнате пронесся сквозняк, всколыхнув дым, точно штору. Почудились шаги, осторожные, призрачные. Кто-то прошел за спиной, заставив волоски на коже встать дыбом.

– Сперва все было спокойно, обыкновенно. Мой предок укрыл гостью в своем доме, предоставил ей кров и стол. Полюбил ее. И поначалу казалось, Она полюбила его в ответ. Но это было не так, и вскоре Она потребовала крови.

Красная тень мелькнула в уголке глаза. Она. Прошла мимо, неодобрительно покачивая головой, и замерла вне поля зрения, там, где Лусы не могла ее увидеть, но ощущала отчетливо.

– Мой предок дал Ей собственную кровь, но этого было мало. Она хотела настоящую жертву. Почему ты не пьешь чай?

– А почему вы врете? – спросила Лусы.

* * *

Старуха ушла, оставив его в комнате одного. Наверное, следовало порадоваться, что она не унесла лампу. Чень попытался представить, каково это – оказаться в полной темноте в этой тесной комнате наедине с древним мертвецом, но ровным счетом ничего не почувствовал. Не было ни трепета, ни страха. Разве что легкая досада, но бледная какая-то, ненастоящая.

Старуха велела провести здесь два часа, размышляя о своем предназначении. Чень всегда подозревал, что родные его – сектанты. Посмотрел однажды в Сети передачу о вырвавшихся из-под влияния секты и с немалым напряжением и страхом узнал в них своего отца. Те же повадки, те же взгляды были у него. И то же ожидание страха.

Чень присел на сырой пол, спиной прислонившись к холодному саркофагу, и вновь не ощутил ни малейшего трепета. Разве что самую тень любопытства. Кто в действительности был этот человек, лежавший в гробу? В самом ли деле он, как утверждала бабушка, был первым в семье Цин, кто столкнулся с Невестой, или же это тело оставшегося навсегда безымянным несчастного, которого запихнули в гроб ради эффекта устрашения? Ответа на это не было, и Чень, как ему было велено, попытался думать о своем предназначении.

Это оказалось нелегко, и не только из-за изначальной абсурдности ситуации. Затылком Чень ощущал ледяной камень, а в носу свербело от запаха плесени.

Потом он заметил, что свет лампы понемногу начинает тускнеть. К запаху плесени примешался новый, характерный и резкий: прогорклое масло. Отогнув рукав, Чень посмотрел на часы. Прошло не больше десяти минут. Старуха велела ему провести здесь два часа…

Становилось все холоднее. В первые минуты это не ощущалось так явно, но постепенно сырость и холод пробрались под одежду. Чень поднялся, чтобы размяться немного. Изо рта его при каждом выдохе вырывалось облачко пара.

Он сделал несколько нехитрых упражнений, которые помнил еще со школы, размял сведенные судорогой мышцы и снова сел. Посидел с минуту. Опять поднялся, морщась от внезапной боли в суставах. Прошелся по комнате.

Она была совсем крошечной, всего в несколько шагов, и большую часть занимал саркофаг. Лампа понемногу тускнела, и он казался все больше и больше, пока не превратился в нечто огромное. Пока не заполнил все пространство.

Чень подошел ближе, разом перемахнул ступени и заглянул в гроб. Свет почти затух, и внутри саркофага лежала густая черная тень, плотная и, казалось, почти осязаемая. Чень нагнулся, взял лампу и посветил себе. Мумия как мумия, и нет ни малейшего повода для тревоги. Не то чтобы он много мумий видел в своей жизни. Это первая, во всяком случае вблизи. Те, что лежат в музее за стеклом, не считаются.

Мумия была сухая и… мертвая. Продубленная темная кожа обтянула череп. Видно было, что у мужчины широкие резкие скулы и крупный, но тонкий нос с горбинкой. Чень попытался углядеть хоть какое-то семейное сходство, но не смог.

Невесть откуда взявшийся порыв ветра всколыхнул пламя. Чень от неожиданности дернулся, и остатки масла выплеснулись на его пальцы. Чень вскрикнул от боли и выронил лампу.

Комната погрузилась в темноту.

В первое мгновение накатила паника. Чень, совершенно равнодушный ко всем этим детским страхам, вдруг понял, что боится темноты. Это не тревога, не дискомфорт, а самый настоящий ужас, мешающий мыслить здраво. Оставивший его наедине с покойником в кромешном мраке.

Чень нащупал край саркофага и