время Лусы по-настоящему испугалась. Все, что она испытывала прежде, было лишь бледной тенью этого страха. Старейшина была жуткой, неконтролируемо опасной. Захотелось бежать, но Лусы понимала, что так запросто ее никто не отпустит. А еще она понимала, что историю эту ей старуха рассказывает неспроста.

– Ты смеешь говорить, что я вру, девчонка?!

– Я… просто… я… – Лусы быстро облизнула губы. – Я только говорю, что эта легенда – выдумка. Я не верю в призраков и чудовищ.

Лицо старейшины понемногу разгладилось, и она улыбнулась снисходительно.

– Это неверие свойственно молодым людям. Они наивно полагают, что все на свете уже познали.

– Дело в том, что легенды никогда не бывают правдивы.

– Но и не лгут никогда. – Лусы вдруг обнаружила, что не может вынести взгляд этой женщины. – Следуй за мной.

Сопротивляться уверенному ровному тону оказалось невозможно. Старейшина приказала, и Лусы поднялась и пошла за ней покорно. Мелькнула мысль, что нужно сопротивляться, но почти сразу пропала. Наверное, это и зовут харизмой.

Старейшина уверенно шла вперед, а у Лусы глаза слезились из-за дыма, и то и дело она натыкалась на предметы: приоткрытая дверь, мебель, цветочный горшок.

– Поаккуратнее, девочка, – бросила старейшина. – Этой сосне в три раза больше лет, чем тебе.

– Извините, – пробормотала Лусы.

– Нам вниз.

Только теперь, очнувшись, Лусы воспротивилась. Из пролома в полу тянуло холодом и особенно сильным и неприятным запахом храмовых благовоний.

– Нет! – Лусы прижалась к стене, глядя на люк и торчащую из него лестницу.

– Ты должна кое-что увидеть, девочка, – старейшина протянула руку.

На ногтях у нее был маникюр, и это удивительно плохо сочеталось с образом престарелой солидной сельской леди.

– Я ухожу! Вы не заставите меня…

Холодные сухие пальцы стиснули запястье Лусы. Старейшина дернула ее к себе, проявляя силу, которую сложно было ожидать от женщины ее возраста.

– Идем, девочка. Ты не думала, что тебе суждено было здесь оказаться?

– Нет!

Однако сопротивление оказалось совершенно бесполезно: старуха буквально втащила ее в люк и поволокла по коридору. Под ногами хлюпала вода, быстро промочившая ботинки. Аромат благовоний, все более назойливый и тяжелый, мешался с запахом плесени. Странный паралич сковал здесь тело и волю, и вскоре уже Лусы шла покорно, не сопротивляясь. Пока они не добрались до обширного помещения.

– Взгляни, – старейшина дернула Лусы за руку, а после толкнула в спину, вынуждая шагнуть вперед. – Это подлинное одеяние Невесты.

Одеяние – несколько слоев ветхой выцветшей ткани – было надето на примитивного деревянного идола. Его покрывали пятна плесени, и пахло оно отвратительно. Никакие благовония не могли перебить горький запах гнилой ткани.

– Веришь ты или нет, дитя, совершенно неважно, потому что в этой реликвии есть несомненная сила. Ты ее почувствуешь, как только прикоснешься.

Лусы спрятала руки за спину, борясь с нарастающей паникой. Нужно было развернуться и бежать, но ноги точно приросли к полу. Старейшина подошла сзади, стиснула плечи Лусы и подтолкнула ее вперед, вынуждая подойти ближе. Еще ближе. Почти вплотную. Запах плесени стал невыносим.

Накрыло. Глаза заволокло жуткой пеленой, тускло-красной, и померещилось, будто темное задымленное помещение полно народа. Все они толпятся кругом и тянут к Лусы свои призрачные руки, и прикосновения их реальнее и ощутимее, чем руки старейшины, лежащие на плечах. Идол в красном одеянии шевельнулся, и почудилась зловещая улыбка под тонким полотнищем. Старая ведьма надавила Лусы на спину, заставляя шагнуть вперед. Заплясали поминальные таблички на столе. Их было много, очень много, и появилось странное ощущение, будто Лусы стоит перед целой толпой.

– Еще один шаг… – прошептал призрачный голос у ее уха. – Маленький шажок.

Прыжок в безумие. Повернув голову, Лусы посмотрела на трепещущую в дыму массу, на тусклые лица. Концентрированное безумие.

Нет, это было еще ничего. Это были еще цветочки. Безумие, настоящее безумие началось, когда все эти тени вдруг метнулись к Лусы, обступили ее и забормотали: «Помоги или убирайся! Помоги или убирайся! Помоги или…» Лусы дернулась, вырвалась из рук старейшины, из хватки воображаемых теней и, тяжело дыша, привалилась к стене.

– Нет! Нет! Оставьте меня в покое!

Таблички с грохотом посыпались на пол. Лусы зажмурилась, чувствуя, как текут по щекам злые слезы. Прикусила губу.

– Избавься от нее, – холодно приказала старейшина. – И приведи ко мне мальчишку.

* * *

– Чень! Чень! Парень!

Голос донесся как сквозь вату. Чень сел, часто моргая. Свет, вроде бы и не очень яркий, бил в глаза после кромешной темноты. Когда глаза привыкли немного, Чень огляделся и понял, что находится все в той же комнатушке, но саркофаг теперь закрыт крышкой.

– Старейшина хочет тебя видеть.

Чень поднялся, морщась от боли в затекшем теле, и отряхнул с одежды влажную пыль. Снова посмотрел на саркофаг.

– Ну и к чему это было? Испытание моей смелости? Я все-таки на медицинском учусь, я не боюсь мертвецов.

– Не говори ерунды, – пробормотал Второй дядя, оглядываясь на гроб, словно опасался, что покойник сейчас выскочит, заслышав эти слова. – Тебя представили предкам. Раз ты жив, значит предки приняли тебя как наследника рода Цин.

Чень сунул руки в карманы и с немалым сомнением оглядел Второго дядю с ног до головы.

– Скажи, дядя… ты действительно в это веришь? В чудовище, в призрака, во всю эту несусветную ерунду?

Второй дядя усмехнулся криво:

– Ты в это веришь, мальчик. А иначе ты бы сюда не приехал, верно?

Чень сглотнул. Дядя стоял, улыбаясь, и рассматривал его. Улыбка становилась все шире, все паскуднее. Дядя словно видел его насквозь.

– Она забрала твой подарок, – Второй дядя положил тяжелую руку на плечо Ченя. Улыбка стала еще шире и еще омерзительнее. – Но ты и раньше мог не волноваться. Она бы никогда не тронула наследника. А теперь хватит тратить попусту время. Идем.

Чень повиновался. Спорить со Вторым дядей оказалось неожиданно жутко. Его тон не предвещал ничего хорошего, и что-то крылось за его мертвенной улыбкой.

Потом Чень подумал, что все дело в том, что он жив, а собственные дети Второго дяди умерли. Из-за такой трагедии немудрено возненавидеть своего племянника. Удивительно остро Чень осознал, что находится наедине с по-настоящему опасным человеком, в темноте, под землей, в очень тесном, замкнутом пространстве. Чень сроду не страдал от клаустрофобии, но теперь сполна ощутил ее. И панику. И безысходность.

– Идем. – Второй дядя развернулся, и плотная хлопковая ткань хлестнула его по ногам. – Ты заставляешь старейшину ждать.

Старуха сидела в святилище возле алтаря, сложив руки на коленях. Взгляд ее был опущен, глаза полузакрыты, а губы шевелились. Молилась она о душах усопших или возносила хвалу своей «Богине»? В любом случае