Эрика рыкнула на бросившегося за ней, как за добычей, самого здорового гримолка, и хотя явного впечатления на него этим не произвела, в мысли вернулась ясность.

Ночь только начиналась, а она уже устала. Так чудовищно устала, что хотелось только крови и тишины.

Прикончив одну тварь, она развернулась к следующей, прикидывая, следует ли заняться ею или стоит отдать предпочтение той, что подбиралась сзади.

Пожелав про себя всем гримолкам еще как минимум на тысячу лет куда-нибудь провалиться, Эрика ушла вниз, чтобы прикончить сначала одного, затем стремительным ударом другого, и едва не напоролась на нацеленные ей в горло когти, когда в уязвимое местечко под твердым панцирем сзади вошел нож.

Глава 31

В порту они провели не меньше пары часов.

Кто-то из знакомых Мердоков намекнул им, что гримолки могут быть еще и каннибалами, и когда теория подтвердилась, Эрика почувствовала себя парадоксально свободнее.

Разумеется, сбрасывая в воду воняющие тиной части тел, они в буквальном смысле собственными руками откармливали свои будущие проблемы, но таскать на себе, чтобы похоронить или сжечь, почти шесть десятков туш представлялось идеей еще худшей.

Пока они с Джоном рубили дохлых тварей на куски, Лив застыла над самой водой, с почти медитативной сосредоточенностью наблюдая за тем, как начинает пузыриться черная гладь.

От идеи одернуть ее, напомнив о том, как в недавнем прошлом постояла над водой сама, Эрика отказалась.

Оливия думала, думала напряженно и зло, и не было никакой нужды спрашивать, о чем.

Неспособный самостоятельно питаться, выживать и регенерировать вампир был нежизнеспособен. Она попыталась поспорить с этим, приложила все силы и связи, сделала возможное и не очень, и теперь была вынуждена расписываться в собственной излишней самонадеянности.

Они не могли ничего.

Это не было произнесено вслух, но читалось в слишком резких движениях Мердока, в том, как плотно были сжаты его губы. В молчании, которое они хранили, избавляясь из трупов, и после, по дороге домой.

Время, отведенное Зейну, стремительно заканчивалось, — бесславно, глупо. Унизительно, в конце концов.

Эрика знала и о том, что обезболивающего с каждым днем будет требоваться все больше. И скоро придется нагрубить Кэт, запретив ей приближаться к нему. Незачем ей на такое смотреть…

Ее собственные источники знаний, никогда прежде не подводившие, оказались бесполезны, а значит, оставалось только смириться.

Или, например, подбодрить себя мыслью о том, что все могло бы быть еще хуже.

Сейчас, по крайней мере, никто, кроме нее, не видел и не слышал, что Безумный Зейн, оказывается, может скулить от боли.

Сидя, вытянув ноги, на полу полукруглой беседки у Мердоков в саду, Эрика хмыкнула, признавая, что нет, ни хрена это лично ее не утешает.

«Я не затем сюда приехала, чтобы смотреть как ты сдохнешь», — единственное, что она рыкнула Зейну на ухо, срезая с него одежду на полу в ванной.

Едва ли тот слышал.

«Ты мне никто», — это он услышал точно.

Последнее, что он от нее услышал, если быть точной.

«Катись ко всем чертям», — последнее, что услышала от него Эрика тогда.

Что ж, в некотором роде это можно было назвать справедливостью.

Мердок подошел так тихо, что она услышала его лишь когда скрипнул деревянный пол.

Видимо, в самом деле стоило немедленно взять себя в руки и подняться. Сначала поесть, потом отправляться гонять местных, неспособных организовать свою жизнь без указки Смотрящего, недоумков.

Джонатан сел рядом, вытащил для себя сигарету и положил пачку вместе с зажигалкой между ними.

— Нужно говорить, что в этом нет твоей вины?

— Нет, — сочтя, что медленного покачивания головой все же недостаточно, Эрика ответила вслух. — Ему пятьсот шестьдесят восемь лет. Глупо было бы тревожиться о его безопасности.

Мердок кивнул, оставив при себе насквозь фальшивое «Рад, что ты это понимаешь».

Он сидел, пристроив запястье на собственное обтянутое джинсами колено, и огонек его сигареты отражался в очках, лишая возможности заглянуть в глаза.

— Когда она пришла в себя в больнице, первым делом задала мне три вопроса: «Что с Кэт?», «Как ты?» и «Где он?».

Это было настолько личное, все еще остро-болезненное, что Эрика предпочла скривиться в циничной усмешке, не заметив, что голос профессора прозвучал тихо, глухо и без конкретной интонации.

— А я-то все гадала, с какого хрена ты продолжаешь общаться с ублюдком, уложившим твою жену на больничную койку. Говорят, по чистой случайности не в гроб.

Мердок хмыкнул, будто оценил шутку, но продолжил разглядывать прирученный и покорно тлеющий огонек, прикрытый лепестками пепла.

— Она была в коме девять дней. Потом у нее остановилось сердце. Четыре минуты и десять секунд, — он, наконец, затянулся, глубоко и зло, сбил с сигареты пепел, которого стало слишком много. — Доктор Браун вытащил ее только потому, что они когда-то учились вместе. Не захотел сдаваться сразу. Спустя сутки она пришла в себя, но, полагаю, ты лучше, чем кто бы то ни было понимаешь, что я в тот момент о нем думал.

Эрика понимала лучше, чем хотелось бы.

Она склонилась ближе к Джону, вытаскивая для себя сигарету из его пачки, но к лицу подносить не стала, просто повертела в пальцах.

Мердок еще не закончил, и она готова была слушать сколько потребуется, не задумываясь о горячем коктейле из неловкости, злости и любопытства, образовавшемся в ней самой.

— Об этом много чего говорят до сих пор, — Джонатан потушил сигарету, и теперь его голос звучал так, словно вместе с ней истлело и время, которое он себе отводил. — Все в равной степени бессмысленное. Но я, черт возьми, ни хера не могу сделать для него. Даже самые безумные идеи…

Он поднял очки на лоб, чтобы провести ладонями по лицу, останавливая себя и подводя итог, и Эрика хмыкнула снова, наконец посмотрела в его сторону.

— Кроме одного. Ты хочешь, чтобы я это сказала?

Она впервые видела глаза Мердока без очков так близко. И определенно была теперь согласна с тем, что носит тот их не зря. Настолько светлых, почти водянистых и холодных глаз у добропорядочных профессоров и неисправимых зануд не бывает. У Джона были глаза убийцы, так похожие на глаза осознавших, что они хотят и могут жить вечно, вампиров.

Эрика позволила себе на несколько секунд, в течение которых между ними висело молчание, залюбоваться.

Сейчас они в самом деле понимали друг друга слишком хорошо.

— Нет, —