по-детски жадной близости в кровати, когда мы, довольные и торжествующие, сбежали с нашего поместья.

Тогда я нашел этот поселок, сдающий «уютные домики для романтического отдыха», и мы чувствовали себя преступниками, взламывающими чужую жизнь. Тогда всё было впервые. И страшно. И безумно ново.

Сейчас всё было по-другому.

— Ничего не изменилось, — тихо сказала Ника, делая шаг вперёд.

Её взгляд скользнул по камину, по тому же ковру с выцветшими розами, по дивану под окном.

— Изменилось, — поправил я. Голос звучал хрипло. — Мы.

Она обернулась ко мне. Капли дождя сверкали в её ресницах, как алмазы. Её костюм, мокрый, тёмный, облегал каждый изгиб, каждую линию тела, которое я помнил наощупь и которое теперь казалось одновременно родным и запретным.

— Да, — выдохнула она. — Мы.

Больше слов не было. Не нужно было. Мы бросились друг к другу не с нежностью, а с тем же отчаянием, с каким бежали от дождя. Наши губы встретились в поцелуе, который был не приветствием, а возвращением домой. Вкус дождя, её помады, её самой — всё смешалось в одном горько-сладком вихре. Руки сами нашли знакомые пути: мои — к пуговицам на её блузке, её — под мою мокрую рубашку, к дрожащей от холода и ожидания коже.

— Ждать не могу, — простонала она прямо мне в губы, её пальцы лихорадочно тянули за молнию на моих брюках.

— Ни секунды больше, — хрипло согласился я, наконец-то справившись с капризной застёжкой её блузки и брюк. Ткань, тяжёлая от воды, соскользнула с её плеч с тихим шорохом и упала к её ногам.

Она стояла передо мной в одном только белье — простом, тёмном, мокром от дождя в отдельных местах. И была прекраснее, чем в моих самых отчаянных воспоминаниях.

Мы не пошли в спальню. Не дошли. Мы рухнули на тот самый ковёр с розами, прямо у холодного, пустого камина. Ковёр пах каким-то моющим средством, но нам было всё равно. Земля под нами могла провалиться — и то было бы неважно.

На этот раз не было неловкости первооткрывателей. Была яростная, точная уверенность голода, который знает, чего хочет. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были и вопросом, и ответом.

— Ты помнишь? — спрашивал я, целуя шрам у неё на ребре — след от падения с лошади в пятнадцать лет.

— Помню всё, — отвечала она, впиваясь губами в моё плечо. — Каждое место. Каждую секунду.

Мы раздевали друг друга не с церемониальной медлительностью, а с необходимой, практичной быстротой, прерываясь лишь для того, чтобы снова слиться в поцелуях, будто боялись, что если прервём этот контакт хоть на миг, заклятие рассеется. Кожа к коже, холодная от остатков дождя и тут же разогревающаяся от жара, который мы создавали между собой. Дрожь по телу была не от холода, а от этого шока — шока воссоединения, шока от того, как идеально её изгибы ложились в мои ладони, как её дыхание, сбивчивое и горячее, билось в такт моему сердцу.

— Владимир… — моё имя на её устах было не мольбой, а желанием услышать мой голос, якорем в бушующем море ощущений.

— Я здесь, — бормотал я в её шею, в её волосы, пахнущие дождём и её шампунем, единственным запахом, который не изменился за всё это время. — Я здесь, Ника. Я не уйду. Никогда. Не в этой жизни.

Когда не осталось преград, я замер над ней, опираясь на локти, глядя в её лицо. Она смотрела прямо на меня. В её глазах не было ни стыда, ни игры. Была только абсолютная, обнажённая правда. Страсть, да. Нетерпение, ещё какое. Но и боль. Та самая, что копилась неделями тишины, невысказанных вопросов, коротких, всё более формальных сообщений.

— Скучала, — выдохнула она, и это простое слово прозвучало как самое страшное признание.

— Я тоже, — сказал я, и от этих двух слов в горле встал ком. — Боги, как я скучал!

И тогда я вошёл в неё. Не стремительно, не яростно, а медленно, давая нам обоим заново ощутить это чудо — чудо полного совпадения, чудо того, как её тело принимало моё, как будто создано только для этого.

Она ахнула, закрыла глаза, её пальцы впились мне в предплечья.

— Да… вот так… — прошептала она, и её ноги обвили мои бёдра, притягивая глубже, ближе.

И понеслось. Наш ритм родился сам — не терпеливый, как в первый раз, и не отточенный опытом, а глубокий, мощный, как биение самого сердца. Это был не просто секс. Это был разговор. Каждый толчок — слово. Каждое движение бёдер — фраза. Каждый стон, вырывавшийся из её сжатых губ, — крик на языке, который знали только мы двое.

Я говорил ей о тоске, о пустоте тамбовских дней, заполненных всем, кроме неё. Она отвечала мне движением, прикосновениями, целой симфонией вздохов и шёпота о своей злости, своей скуке, своём ожидании.

Мы не лежали в одной позе. Мы переворачивались, искали, находили. Она оказывалась сверху, её волосы падали на меня тёмным занавесом, скрывая весь мир, оставляя только её лицо, её глаза, полные слёз, которые она даже не замечала.

Я сажал её к себе на колени, прижимал к груди, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим, и мы качались так, будто плыли по бурной, тёмной реке, держась друг за друга как за единственный спасительный плот.

Были моменты нежности, когда я целовал её слёзы, когда её руки ласкали моё лицо с бесконечной, почти материнской грустью. Но они тут же сменялись новыми приступами ярости — ярости против времени, которое украло у нас эти дни, против обстоятельств, которые разводили нас по разные стороны жизни. Мы будто пытались за одну ночь, за одно это соитие прожить всё, что пропустили. Наверстать. Вернуть.

Когда волна накрыла её в первый раз, она не закричала. Она зарыдала. Глухо, отчаянно, прижавшись лицом к моей шее, а её тело билось в конвульсиях, выжимая из нас обоих всё — всю боль, всю тоску. И этот звук, эта абсолютная, разрушительная искренность, подняла и меня.

Я не сдержался, не пытался. Просто рухнул за ней в эту пучину, потеряв границы, потеряв всё, кроме ощущения её, только её, её имени, которое я повторял как мантру, как молитву, как проклятие.

Тишина, которая наступила потом, была тяжёлой, влажной, живой. Мы лежали на спине на скрипучем полу, плечом к плечу, глядя в потолок, с которого осыпалась мелкая пыль. Наши руки были сплетены. Дождь стучал в окно уже не яростью, а усталым, монотонным барабанным боем.

Дышалось тяжело. Грудь вздымалась, как после марафона. По моей