которая лезла наверх. Очереди уходили в упор и валили, — но за каждым упавшим поднимался следующий, и конца этому не было.

Алекс вышел к площадке — чуть хромая, с повреждённым бедром, с металлом каркаса, проступающим через прорехи комбинезона. Трое уцелевших увидели его и отшатнулись. Один вскинул винтовку.

— Свой, — сказал Алекс. — Отходите к мостику. Я задержу.

Они не спорили. Молодой морпех с пустыми от увиденного глазами кивнул и потянул за собой остальных. Через секунду Алекс остался один.

Трофейная винтовка — подобранная в коридоре — была при нём. Он встал в устье шахты, упёр приклад в уцелевшее плечо и начал стрелять: вниз, в щели между щитами, которые янычары выставили перед собой, поднимаясь по ступеням. Каждый выстрел — в зазор, в просвет, в узкую полоску между верхним краем щита и потолком шахты. Ни один заряд не ушёл в щит. Каждый — в цель.

Стена щитов дрогнула, потеряв людей в первом ряду. Но не остановилась. Задние подхватили щиты, заполнили бреши. Три метра. Два.

Винтовка пискнула — обойма пуста. Алекс отбросил её, подхватил левой рукой тело убитого янычара — всю эту массу в полной броне — и швырнул вниз по ступеням. Стена посыпалась, штурмовики полетели назад, сбитые и придавленные мёртвым товарищем.

Секунда передышки. Две.

Потом — снова. Новая волна. Щиты, и дула поверх щитов, и стрельба снизу вверх. Попадание в правый бок. Ещё одно — в повреждённое бедро. Привод левой ноги — последней рабочей — начал сбоить, отвечая с задержкой.

Рукопашная. Они дошли до площадки — и хлынули. Алекс дрался одной рукой, коленом, лбом: удар в забрало, перехват ятагана за лезвие — плазменная кромка обуглила ладонь до каркаса, но пальцы не разжались, потому что в них не было нервов, которые кричали бы от боли. Навалились трое — повисли, обхватили, прижали к стене. Один бил плазменным штыком в развороченный правый бок — раз, другой, третий. Алекс стряхнул висящего на шее — движением, от которого у человека лопнули бы позвонки, — и ударил того, что со штыком, в грудь.

Но за ним — ещё. Живой поток, не имеющий дна.

Очередная пуля прошла через правую скулу и вышел над ухом, расплавив половину лицевой пластины. Правый оптический сенсор погас. Мир сжался до плоского мерцания одного уцелевшего глаза.

Алекс продолжал. Минута. Шесть янычар легли на ступенях, прежде чем остальные отхлынули вниз, перегруппировываясь. Он выиграл время — минуту, может полторы. Столько, сколько нужно, чтобы трое отступивших бойцов добрались до мостика.

Стоял в устье шахты — на одном работающем колене, с одной рукой, с половиной лица, со вскрытым боком, из которого на ступени капала гидравлическая жидкость. Снизу нарастал гул голосов — следующая волна собиралась. Боеспособность — двадцать девять процентов.

Но уцелевший сенсор уловил другое — не снизу, а сзади, со стороны коридора «Б». Вибрацию — тяжёлую, ритмичную. Десятки бронированных ног. И сквозь неё — приглушённые команды на турецком…

Бозкурт вышёл к баррикаде Ермолова.

Адмирал-паша увидел их из-за поворота — и сразу понял: русские здесь дрались так, как дерутся люди, решившие, что отступать некуда. Проход перед ним выглядел, будто через него прошёл тайфун: содранные потолочные панели, обрывки кабелей из перекрытий, мертвецы — русские и османские — вповалку. И впереди, в двадцати метрах — баррикада.

За ней — горстка защитников. Бозкурт оценил их одним взглядом — так, как оценивают противника: вымотаны до дна, вооружены чем попало, держатся на одном упрямстве. При Адрианополе он видел такой же русский заслон — те продержались трое суток.

И офицер — в центре. Молодой. Высокий. Стоял не за баррикадой — перед ней, в полный рост. Саблю в правой руке держал расслабленно, у бедра — хваткой, которую Бозкурт узнал мгновенно: боевая, с коротким замахом, для тесноты. Так держат оружие люди, которые уже использовали его по назначению — многократно, недавно. Плазменный клинок не горел — выключен, экономит заряд. Включит, когда понадобится. Когда враг будет на расстоянии удара.

Хороший офицер, — подумал Бозкурт. И сразу, следом: жаль.

— Расчёты — наготове, — тихо приказал он. — Штурмовые группы — за расчётами.

Два гранатомёта выдвинулись в первую линию. Бойцы с тяжёлыми стволами на плечах — готовые к залпу по вещи, о которой докладывали. Но вещи здесь не было. Только люди.

В этот момент «Палладу» тряхнуло.

Не изнутри — снаружи. Удар прошёл через весь корпус: от левого борта к правому, от нижних палуб к верхним. Аварийное освещение мигнуло, погасло на секунду и вспыхнуло снова. С потолка посыпалась пыль. Кто-то из янычар покачнулся.

— Что такое? — Озтюрк схватился за переборку.

На канале связи — доклад с «Баязида», от вахтенного офицера:

— Командующий! Русский линкор «Полтава» открыл огонь! Бьёт по нашим кораблям у стыковочных узлов «Паллады»! Крейсер «Бурдж» — прямое попадание в район стыковки, отстыковывается аварийно!

Бозкурт стиснул зубы. «Полтава» — побитый линкор, которого считали мёртвым, — ожила и стреляла. По его кораблям. По пуповине, через которую шли подкрепления.

— Потери?

— «Бурдж» — слегка повреждён, отходит. Стыковочный узел левого борта «Паллады» — разрушен. Поток подкреплений по левому направлению — временно прерван.

Одна пуповина из трёх перерезана.

Бозкурт мысленно отдал Хромцовой должное — коротко, скупо, как воин отдаёт должное воину, — и вернулся к тому, что было перед глазами.

— Штурм, — приказал он. — Баррикада. Сейчас же.

Два десятка янычар пошли вперёд — плотным строем, прикрываясь щитами, с гранатомётами в первой линии.

Ермолов выждал. Десять метров. Семь. Пять.

— Огонь!

Четырнадцать стволов ударили одновременно — в упор, сквозь щели баррикады, в массу наступающих. Трое в передней шеренге рухнули. Остальные — навалились.

Баррикада затрещала. Проломилась в двух местах — и в проломы хлынула чёрная и тёмно-зелёная броня. Сабли, штыки, кулаки. Проход превратился в месиво — тесное, залитое кровью и искрами, — где невозможно было отличить своего от чужого иначе как по цвету скафандра.

Ермолов — в центре. Сабля вспыхнула голубым. Первый удар — в сочленение нагрудника. Второй — наотмашь, по забралу. Третий — вниз, отсекая руку с ятаганом, потянувшуюся к горлу Тарасова. Вокруг него его люди дрались с яростью, которая уже не имела отношения к тактике. Это была ярость людей, стоящих на последнем пороге. Практически все были ранены и не раз. Четырнадцать — потом двенадцать — потом десять.

Но Бозкурт бросил на этот порог двадцать четыре бойца личной охраны — лучших из шести тысяч, отобранных лично, тренированных годами в лучших бронескафак. Они ломали баррикаду, как таран ломает ворота: массой, инерцией, числом.

Баррикада пала.