Ермолов отступил — шаг, другой — к последнему дверному проёму перед поворотом к мостику. Девять человек за его спиной. Девять — из четырнадцати. Из шестидесяти. Из полутысячи, которые составляли экипаж «Паллады» несколько часов назад.

Со стороны шахты свежие янычарские подразделения, которых больше никто не сдерживал, растекались по верхней палубе, обходя периметр. Ещё несколько минут — и они зайдут в тыл. Капитан это знал — и Бозкурт это знал, — и оба знали, что знает другой, и что разговаривать здесь не о чем.

Но прежде чем Бозкурт двинул людей на последний штурм, за спинами его колонны раздался звук — негромкий, неровный, похожий на хромую поступь повреждённого механизма.

Алекс появился из-за поворота.

То, что стояло в проходе, мало напоминало противника из доклада Кемаля. Обломок, а не боец: без правой руки — обрубок за локтем, из среза торчали искрящие провода; правая половина лица снесена — чёрная дыра мёртвого сенсора; развороченный правый бок курился дымом. Левая нога волочилась, привод повреждён. На уцелевшей половине лица — круглая линза. Одна. Целая.

Машина покачивалась в проходе, как боксёр после нокаута, — и смотрела на Бозкурта единственным оптическим глазом. Без злости. Без страха. Без ничего.

Ясин Бозкурт встретил этот взгляд — и понял. Не головой, не рассудком — нутром, тем звериным чутьём, которое десятилетия абордажей вплавили ему в позвоночник. Это не смотрел человек, решивший умереть. Это смотрело оружие, у которого не было настройки «сдаться».

— Гранатомёты, — скомандовал Озтюрк, не дожидаясь приказа. — Огонь!

Два ствола рявкнули одновременно.

Робот качнулся вбок — движение, которое было бы стремительным, если бы не волочащаяся нога. Один заряд прошёл мимо, разворотив переборку. Второй попал — в правый бок, туда, где каркас уже был обнажён.

Взрыв разнёс то, что оставалось от правой стороны корпуса. Металл и куски синтетики брызнули по стенам. Робота откинуло.

Поднялся.

Озтюрк выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Перезар… — начал он.

Алекс не стал ждать. Бросился вперёд — на одной ноге, с одной рукой — в промежуток между залпом и перезарядкой. Левая рука перехватила ствол ближайшего гранатомёта, вывернула его из рук расчёта и обрушила на второго гранатомётчика.

Озтюрк выхватил пистолет и выстрелил трижды. В грудную пластину. В упор. Искры, лязг, вмятины в металле. Робот повернулся к нему — и Озтюрк, которого за всю карьеру не заставило отступить ничто человеческое, сделал шаг назад.

Потому что единственный сенсор, смотревший на него с изуродованного лица, не содержал ничего. Совсем ничего. Как глаз мёртвой рыбы.

Адмирал-паша Бозкурт наблюдал. Его рука лежала на рукояти ятагана — спокойно, не сжимая, — и мысль, прошедшая через его сознание в эту секунду, была не о смерти и не о победе. Она была о ремесле. О том, что противник создал нечто, чему у Османской Империи не было ответа. Пока — не было.

— Все стволы, — произнёс он. Тихо. Без нажима. Тем ровным тоном, которым отдавал приказы всю свою жизнь. — На него. Сейчас.

Двадцать стволов открыли огонь одновременно. Двадцать — в одну цель, с четырёх метров, в проходе шириной в четыре метра.

Алекс-3 принял первые очереди грудью. Сделал шаг вперёд — один — навстречу огню. Левая рука вытянулась, пальцы сомкнулись на чьём-то стволе, притягивая стрелка к себе. Второй залп — в живот, в бок, в бедро. Ноги подломились. Алекс упал на колени. Третий — в голову, в плечо, в спину. Обшивка отлетала пластами. Каркас деформировался, скручивался. Из пробоин тянулся белый дым.

Пальцы на чужой винтовке разжались — медленно, по одному. Ствол выскользнул и лёг на пол с негромким, отчётливым звоном, который в грохоте боя не должен был быть слышен — но почему-то был.

Алекс-3 завалился вперёд.

Бозкурт подошёл. Постоял над тем, что осталось. Носком бронированного ботинка перевернул на спину — жест не жестокости, а ремесла: осмотр. Там, где было лицо — металлическая пластина с двумя погасшими сенсорами. Машина.

— Хороший робот, — сказал Озтюрк, подошедший и стоявший рядом. Голос — севший.

Бозкурт молчал. Он смотрел на коридор — на павших в чёрных и скафандрах, на пол, покрытый кровью и маслянистыми пятнами гидравлической жидкости. Тридцать с лишним его янычар — за одного. За одну машину. За штуку, сделанную на заводе, без матери, без отца, без имени.

— Русские, — произнёс он наконец, — нашли способ посылать за себя тех, кто не знает, что такое смерть. — Помолчал. — Умно. Бесчестно — но умно. Следующего мы встретим иначе.

Он отвернулся от разбитого робота и посмотрел вперёд — на дверной проём, за которым был поворот, за поворотом — мостик. Между ним и мостиком — капитан с саблей и горстка людей, стоящих потому, что не умели иначе.

— Капитан, — Бозкурт произнёс это по-русски — на том тяжёлом, правильном русском, которому учат в Академии Генерального штаба, — громко, чтобы голос прошёл через шлем и через десять метров дымного пространства. — Вы проиграли. Ваш робот уничтожен. Ваших людей — меньше чем пальцев на моей руке. Вы ранены. Корабль — мой. Сложите оружие — и я гарантирую жизнь. Всем. Включая вашу командующую. Слово адмирала Османской Империи.

Ермолов стоял в дверном проёме. Несколько человек за спиной — он слышал их дыхание, частое, рваное. Ермолов подумал о «Палладе» — не о корабле, а о богине, чьё имя носил корабль. Афина Паллада. Богиня, которая не сдавалась. Которая стояла на стенах Трои до последнего, когда даже боги отступали.

Плохой пример, — подумал он. Троя всё-таки пала.

Но он не собирался сообщать об этом адмиралу-паше.

— Капитан Ермолов, — сказал он, и голос не дрогнул, хотя горло стянуло до боли. — Морская пехота «Паллады». Мы не закончили, адмирал-паша.

Бозкурт посмотрел на него из-под тяжёлых век. Кивнул — без удивления, без гнева, с выражением человека, получившего ответ, который ожидал и на который в глубине души надеялся.

— Как хотите, — произнёс он. Повернулся к Озтюрку. Набрал воздух, чтобы отдать последний приказ.

И не отдал.

Потому что из динамика на переборке — из общекорабельной связи, работавшей на аварийной частоте, на той самой частоте, по которой Хромцова нашла «Полтаву», — раздался голос.

Молодой. Спокойный. С ленцой, которая не имела права звучать в этом месте, — и именно поэтому звучала оглушительно.

— Адмирал-паша. На связи контр-адмирал Васильков. Российский Императорский флот. Рекомендую вам прекратить атаку и вернуться на ваш флагман. Нам есть что обсудить.

На верхней палубе «Паллады» — в проходе, заваленном павшими, провонявшем порохом и машинным маслом, — стрельба смолкла. Последняя гильза перестала звенеть по металлическому полу. Откуда-то из пробоины в переборке тянуло холодным, чистым,