Три стаи вокруг нас и одна — сторожащая тех, кому мы шли на помощь. Связка фортов превращала мою маленькую эскадру в силу, способную держать удар целого флота, — но ровно до тех пор, пока защита цела. Если старик найдёт способ её вскрыть, мы станем горсткой вымпелов против армады.

Внутри сферы мои корабли занимали позиции. «Гангут» и «Дерпт» маневрировали к промежуткам между укреплениями восточного сектора — готовые поддержать огнём, если противник прорвётся или если батарее понадобится прикрытие на время перезарядки. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» барражировали у генераторов в центре сферы — последняя линия обороны. «Норд Адлер» и «Рафаил» держали южный сектор — тот, где Дерьяоглу стоял в резерве и откуда в любой момент мог прийти удар. Остальные — россыпью, готовые перестроиться по первому приказу.

— Двое идут, один ждёт, — сказал я, наблюдая, как Гелен и Рейс набирают ход. — Старик не бросает всё сразу. Похоже, прощупывает.

— Как при абордаже «Паллады», — заметил Жила. — Сначала одну волну — потом все.

— Значит, первую волну нужно сделать настолько дорогой, чтобы о второе он даже не думал.

Они шли красиво — этого у османов было не отнять.

Два клина, синхронно, на крейсерской скорости, выдерживая строй с точностью, говорившей о годах учений. Гелен с востока — тяжёлые корабли в острие, крейсера эшелоном, галеры в хвосте. Рейс с запада — зеркально, «Барбарос Хайреддин» впереди. Два молота, несущихся навстречу наковальне.

Я смотрел на них и чувствовал то, что чувствует человек за крепостной стеной при виде приближающейся армии: тревогу и странное, почти нездоровое любопытство. Как удержать? Где треснет? Удержимся ли вообще?

Мостик «Афины» замер. Жила — у тактического стола. Штурман склонился над навигационной панелью, хотя навигация сейчас не требовалась — мы стояли, нам было некуда идти. Артиллерийский офицер проверял расчёты, хотя знал, как и я, что наши орудия не понадобятся, пока стоит оборона. Все ждали — с той напряжённой неподвижностью людей, которые привыкли действовать и вынуждены смотреть.

— Дистанция — двести тысяч, — доложил Жила.

— Аякс. Начинай.

Пападакис ответил не словами — делом. Тринадцать огневых точек восточного сектора дали залп одновременно, и на экране светлые метки понеслись к строю Гелена. Не веером — в три цели. По четыре-пять зарядов на каждый из трёх головных кораблей.

Вот что значит настоящий концентрированный огонь.

Головной крейсер — тяжёлый, с полными щитами — принял четыре заряда линкорного калибра в одну точку. Энергополе вспыхнуло ослепительным белым — и погасло. Не просело: погасло целиком. Трансляторы сгорели от перегрузки, которую ни один корабельный транслятор не был рассчитан выдержать. Второй удар, через семь секунд, вошёл в голый корпус. Обломки разлетелись, кувыркаясь в пустоте.

— Первый — минус, — Пападакис. Ровно, как хирург, нашедший нужную артерию. — Перенос.

Мостик «Афины» выдохнул. Не в голос — телом, общим коротким движением, как выдыхает зал после первого аккорда. Они увидели, как работает наше новое оружие.

Второй головной — линкор, тяжелее, крепче, с усиленными щитами. Принял огонь пяти батарей — выстоял, просев до тридцати процентов. Командир дал маневровыми влево, подставляя свежий бортовой сектор. Грамотный ход — капитан знал своё дело. Но Пападакис видел манёвр раньше, чем его завершили: следующий разряд лёг не в нос, а в борт, туда, куда линкор поворачивался. Свежие трансляторы, не успевшие принять переток с носового сектора, выгорели за одно попадание. Ещё залп — в голый борт. Линкор потерял ход, закрутился, выбрасывая струю раскалённого газа из пробитого машинного отделения.

— Второй — без хода, — Пападакис. — Знаешь, Александр Иванович, по точкам мне нравится больше. Ощущение — как разбирать часы: вытащил шестерёнку, механизм встал.

— Меньше поэзии, больше шестерёнок, Айк.

— Есть, командир. Следующий.

С каждым разрядом через сферу проходила вибрация — короткая, глухая, — и освещение на мостике чуть мигало при каждом перетоке, когда энергия перебрасывалась из сектора в сектор. «Афина» жила ритмом боя, даже не участвуя в нём напрямую.

С запада двенадцать укреплений работали по строю Рейса, и первые минуты рисовали ту же безжалостную картину. Рейс, впрочем, оказался умнее Гелена: его корабли рассредоточились шире, не давая бить в плотную группу. Крейсера первого эшелона маневрировали парами, прикрывая друг друга щитами — один подставлял борт, второй обходил с фланга, пытаясь выйти на ближнюю дистанцию. Хорошая тактика. Против обычного противника — отличная.

Но Пападакис прочитал манёвр за сорок секунд. Пары крейсеров получали огонь поочерёдно: сначала ведущий — четыре заряда, защита стёрта, корабль вынужден отвернуть, — а когда ведомый, лишившийся прикрытия партнёра, оказывался открыт, по нему били оставшиеся батареи. Первая пара — шесть секунд. Ведущий — без щитов, ведомый — пробит в правый борт, воздух рвётся наружу из трёх отсеков.

Я отдавал распоряжения, координировал, но по правде — бой вёл Пападакис. Я был генералом на холме, а Аякс — командиром батареи, решавшим, куда ляжет каждый снаряд. Позиции под его управлением работали как единый организм, и Пападакис дирижировал ими — слышал каждый инструмент и знал, когда кому вступить.

— Рейс — явно профессиональней своего коллеги, — доложил Пападакис. — Рассредоточил строй, маневрирует, пытается растянуть мне огонь. Умный. Но у меня двенадцать точек на его направлении, и каждая бьёт как линкор. Ему нечем это перебить.

«Барбарос Хайреддин» принял удар пяти крепостей на флагманские щиты — выдержал, просев до сорока процентов: линкор с мощными трансляторами, рассчитанными на дуэли с такими же тяжёлыми кораблями. Рейс благоразумно отвёл его за линию крейсеров — флагман нужен живым для второй фазы боя, которая ещё не наступила.

Два крейсера из строя Гелена, набравших ход для рывка на сближение, попытались проскочить зону поражения — и батареи сконцентрировались на них мгновенно. Залп, другой, третий — головной замер, разгерметизированный от носа до кормы. Второй потерял половину бортовых орудий и начал неуправляемое вращение. Оборона не подпускала. Любой корабль, набиравший ход на сближение, превращался в приоритетную цель и получал столько огня, что продолжать движение становилось нечем.

Именно тогда Рейс потерял «Мусул».

Крейсер шёл во втором эшелоне — не в острие, не на виду, один из многих. Три заряда в кормовой сектор — слабейшее место любого корабля. Щиты кормы рухнули. Следующий вошёл в реакторный отсек.

Вспышка — белая, расширяющаяся, беззвучная в вакууме. На месте крейсера осталось облако раскалённого газа, медленно остывающего в пустоте…

На мостике «Султана Баязида» та же вспышка мигнула маленькой белой точкой на тактическом столе и тут же погасла. Было тихо.

Бозкурт знал этот крейсер. Знал его капитана — двенадцать лет под его началом, начинавший