плотины. Батареи по бокам развернули огонь, пытаясь отсечь, — но ценой ослабления соседних участков.

Потеря одного звена тянула за собой ослабление всей цепи. Я это знал теоретически — сейчас видел, как теория превращается в катастрофу.

— Перебросил две позиции на пролом, — доложил Пападакис. — Но на востоке — четыре точки против тридцати.

— Держи, что можешь и где можешь, Аякс.

— Да, держу я.

Второй общий концентрированный ракетный залп — с запада. Два крейсера Рейса, выскользнувшие из-за «Барбарос Хайреддина», вышли на рубеж и ударили. Ещё одна точка на экране дрогнула — и погасла. Ещё один обрыв в сети. Генераторы взвыли тоном выше, на грани перегрузки. Двадцать три в связке. Второй пролом.

И дальше — лавиной. Южный сектор, шестая позиция — основные и запасные трансляторы повреждёны, крепость пульсировала на схеме, как задыхающийся огонёк, ещё в связке, но едва. Одиннадцатая — потеряна, двадцать два, и цифры шли уже не как доклады, а как показания приборов, уходящих в красное. И в дополнение — удар, но не ракетный: центральный генератор номер два, работавший в форсированном режиме двенадцать минут подряд, выгорел. Просто — выгорел. Перегрузка, скачки от обрывов перетока, форсаж, который я сам приказал, — всё это сложилось в одну точку отказа. Экран мигнул, корпус осел так, будто из-под ног выдернули опору, и Пападакис произнёс то, что я уже видел сам:

— Мощность контура — минус пятнадцать… Нам кабзда!

Это сделал я — мой приказ. Генератор, который мог бы продержаться ещё десять минут в штатном режиме, — сгорел, потому что я загнал его за пределы возможного. Всё-таки у моего гуляй-города был ограниченный оборонный потенциал, я же, окрылённый первыми победами — в системе «Смоленск» и здесь в первый навал слишком уж уверовал в безграничные возможности фортов. Горький привкус собственной самоуверенности ощущался отчётливо.

Но, времени на сожаления не было. Через брешь адмирал Дерьяоглу вводил корабли — уже двенадцать, а за ними подтягивались следующие. Через западный пролом входили крейсера Рейса. С юга Сахи-Давуд вывел вперёд ракетные крейсера — последний залп достал двадцатое укрепление…

Сфера умирала от арифметики. Бозкурт это просчитал раньше меня. И эта разница стоила мне головы.

— Защита — тридцать процентов, — Пападакис. — Пять минут протянем. Может, семь.

В слове «может» — вся разница между «мы продержимся» и «мы трупы».

Бой внутри сферы не был похож ни на что из учебников.

Корабли дрались в пространстве, которое ещё недавно считалось тылом — среди собственных крепостей, стрелявших наружу. «Мескени-гази», прошедший через северо-восточную брешь, развернулся внутри — тяжёлый, с исковерканной бронёй, но с полным боекомплектом, — и двинулся к центру.

«Норд Адлер» встал у него на пути.

Капитан Мещеряков развернул линкор лоб в лоб — борт против борта, на короткой дистанции. Он выбрал единственную тактику, которая имела смысл против линкора тяжелее его собственного: не маневрировать, а стоять. Стать стеной внутри стены. Первый залп «Норд Адлера» — три башни, ближняя дистанция — ударил в изуродованный нос «Мескени-гази». Ответ — мгновенный: четыре башни Дерьяоглу, тяжелее, свежее, — по левому борту «Норд Адлера». Переборка застонала, Мещеряков схватился за поручень, выпрямился — и продолжил стрелять.

— Сомов, слева! — коротко, зло.

— Прикрываю, — Сомов на «Рафаиле» развернулся к двум крейсерам Гелена, вошедшим через восточный пролом и заходившим Мещерякову во фланг. Один — протаранил, содрав броню с борта. Второй — заставил отвернуть. Но к «Рафаилу» уже шёл третий, и Сомов понимал: в ближайшие минуты придётся выбирать — прикрывать Мещерякова или себя.

Я смотрел на них — на все свои корабли, дравшиеся внутри умирающей обороны, — и видел, как мгновения, выцарапанные у неизбежного, складываются в общую копилку, которая пустела быстрее, чем наполнялась. Эсминцы «Решительный» и «Бдительный» метались между нами — маленькие, юркие. «Решительный» ударил носом в борт галеры, проскользнувшей через пролом, — попадание в машинное, галера замерла. «Бдительный» бил по крейсеру, заходившему на «Норд Адлер» с кормы. Не уничтожил — отвлёк. Выигранная секунда. Ещё одна…

Мещеряков и «Мескени-гази» стояли друг против друга — залп в залп, на дистанции, с которой промахнуться невозможно, и выжить, соответственно, тоже. «Норд Адлер» вздрагивал от каждого попадания и снова стрелял, и снова вздрагивал. Обшивка левого борта дымилась. Три башни работали — остальные молчали, выбитые ответным огнём. Мещеряков стрелял тремя. Потом — двумя, когда третья захлебнулась, и рапорт из артиллерийского поста пришёл такой, какой он слышать не хотел: «Башня три — потеря расчёта». Два слова, за которыми — люди, которых он знал по имени.

«Мескени-гази», наконец, дрогнул — развернулся, огрызаясь кормовыми башнями, и обошёл «Норд Адлер» слева, через промежуток между крепостями. Мещеряков попытался развернуться следом — маневровые застонали, корпус начал поворот и встал. Ход потерян. Линкор завис, окутанный дымом и газом, — живой, стреляющий, но неспособный двигаться. Мещеряков бил по «Мескени-гази», уходившему в глубину, — попал, ещё раз, — но линкор Дерьяоглу выдержал и скрылся за корпусом дрейфующей крепости.

— Мещеряков, отходи, — приказал я.

— Куда, Александр Иванович? — без горечи и без упрёка, — просто констатация. Корабль не двигался. Отходить было нечем.

Я не нашёлся что ответить…

На мостике «Султана Баязида» Бозкурт не стесняясь, потирал ладони.

— Флагман, — воскликнул командующий. — Пусть Дерьяоглу добьёт «Афину».

Приказ прошёл сквозь эфир, достиг «Мескени-гази» — и через тридцать секунд, которые понадобились ближайшим линкорам и крейсерам, чтобы обогнуть дрейфующую крепость и лечь на курс, я увидел их на экране. Прямо по носу, дистанция сокращается, орудия разворачиваются. На нас.

Поля выжжены двумя ракетами. Первое прямое попадание — в левый борт, в район оставшихся трансляторов, которые даже не успели перезапустить.

«Афина» содрогнулась — остро, зло, как от удара в лицо. Мостик тряхнуло. Терминал оператора связи разлетелся фонтаном искр, и мичман Деревянко упал с кресла. Осколок пластика вошёл ему в скулу; он зажал рану рукой, кровь потекла сквозь пальцы. Он не издал ни звука. Смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми глазами, и в этих глазах не было страха — только вопрос, тот единственный вопрос, который двадцатидвухлетний мальчишка задаёт командиру взглядом.

Второе попадание — в тот же борт. Пол выбило из-под ног, я схватился за подлокотник обеими руками — левая, после ранения в «Смоленске», отозвалась такой болью, что потемнело в глазах. Мир мигнул — чёрное, красное, снова чёрное — и вернулся.

Аристарх Петрович Жила — откуда-то сбоку, сквозь звон в ушах:

— Контр-адмирал. Ваши приказания?

Оборона не просто рушилась — её уже не было. Двенадцать — нет, больше — вражеских кораблей были внутри неё. Еще один османский линкор разворачивался для залпа. За разбитым терминалом