Крейсер Гелена — один из тех, что минуту назад расстрелял мои генераторы, — принял концентрированный заряд в левый борт. Энергополе не просело — испарилось: система перелива, рассчитанная на обмен ударами со сверстниками, захлебнулась от мощности, предназначенной для линкоров. Второй общий заряд вошёл в голый корпус. Крейсер не взорвался — расселся: корма уплыла влево, нос — вправо, между ними — рваная мешанина из переборок и кабелей, разлетающаяся веером…

…Этот же залп увидел и Ясин Бозкурт когда посмотрел на карту.

Маркеры внутри сферы вспыхивали и гасли. Один. Другой. Третий.

— Что… — начал Озтюрк, и голос его прозвучал так, будто капитана ударили под дых.

— Васильков развернул орудия, — произнёс Бозкурт. Негромко. Не для Озтюрка — для того отсека сознания, который каталогизировал вражеские решения и раскладывал их по степени опасности. — Разорвал тросы. Уничтожил собственную защиту. И развернул жерла на моих людей. Внутрь.

Он стоял неподвижно и смотрел, как каждая погасшая точка на экране уносит имя, лицо, корабль. Там, внутри, его линкоры и крейсера были зажаты между бронированными шарами — и не могли ни развернуться, ни набрать ход. Пространство, казавшееся просторным для прорыва, стало клеткой для его кораблей.

Мальчишка вывернул крепость наизнанку. Ни один разумный командир не станет уничтожать собственную оборону. Нормальный — не станет. А Васильков сделал. Уважение — злое, скрежещущее, — и ярость, одновременно.

— Дерьяоглу! — Бозкурт набрал канал. — Выводи свои корабли наружу. Немедленно. Все, кто внутри, — на выход. Это приказ.

Помехи. Треск. Ответ — с задержкой:

— … тесно, командующий, маневрировать не могу…

— Не маневрируй. Уходи. В любую сторону. Сейчас же.

Он знал, что опоздал. Шесть, нет — уже десять, двенадцать батарей били по его кораблям в упор, и маркеры продолжали гаснуть. Но Ясин Бозкурт умел отсекать потерянное от достижимого.

— Адмиралам Рейсу и Гелену, — он отвернулся от экрана. — Готовить корабли к приёму уцелевших. И начать перестроение для следующей атаки.

— Следующей? — Озтюрк не сдержался.

— Он только что подставил собственные форты, капитан. Собственными руками. — Голос Бозкурта стал тише, а значит — опаснее. — Сейчас мы возьмем эти батареи голыми руками. Терпение.

Терпения — для тех османов, кто горел внутри, уже не оставалось. Довернувшие батареи били и били, и отзвук каждого залпа напоминая адмиралу-паше о цене, которую он заплатит за своё терпение позже…

…Пространство внутри кольца укреплений превратилось в нечто, чему у меня не было названия. Заряды на ближней дистанции, в стиснутом объёме, между бронированными шарами, от которых рикошетили шальные осколки, — всё это создавало среду, в которой находиться было нельзя, а деться — некуда.

Пападакис дирижировал побоищем.

— Четырнадцатая — доверни на полтора, бей по линкору! Третья и пятая — крейсера у восточного пролома! Двадцать первая — галера, галера прямо под тобой, да вот она!

Галеры гибли первыми. Одна — от прямого попадания: заряд вошёл в середину корпуса, и корабль распался по шву, обе половины закрутились в разные стороны, разбрасывая обломки, мерцавшие оранжевым в черноте. Другая столкнулась с крейсером, потерявшим управление; оба сцепились бортами, и ближайший форт добил их одним выстрелом — размашистым, равнодушным.

Турецкие крейсера метались в тесноте, пытаясь развернуться к просветам. Один набрал ход к ближайшему выходу — получил залп в корму, потерял маршевые и закрутился на маневровых, беспомощный и обречённый. Другой рванул вправо, уклоняясь, — и врезался в корпус дрейфующего укрепления. Глухой лязг прокатился по корпусу. Четыре метра нимидийской стали форта выдержали. Крейсер — смялся.

И в эту давку снова ворвались мои корабли.

«Дерпт» Краснова развернулся первым — залп в борт крейсеру, рвавшемуся к западному просвету, попадание в рулевые сопла, — и пока крейсер по инерции проносился мимо, тыкаясь носом в соседнюю батарею, которая даже не шелохнулась, — с противоположной стороны уже шёл Сомов. «Рафаил» выскочил из-за остова погибшего корабля и пошёл на таран: нимидийская накладка форштевня прошла через обшивку османской галеры, протащила дёргающийся корпус — и стряхнула. Не замедляясь, «Рафаил» развернулся к следующей цели, а за его кормой, в тесном промежутке между двумя фортами, уже мелькнул «2525-й» Пападакиса — маневренный, быстрый, бьющий из всех палубных орудий по крейсеру, который, потеряв ход, дрейфовал поперёк выхода, перекрывая его своей тушей. Три залпа — и крейсер осел, выбросив из пробоины белёсый столб газа, медленно разворачиваясь кормой к батарее, которая его даже не тронула — не стоил заряда. Просвет очистился, и тут же через него попытался выскользнуть линкор Гелена — но Пападакис уже стоял в горловине и бил в нос набегающему кораблю, а два форта по бокам довернули стволы и ударили ему в борта одновременно. Перекрёстный огонь — мечта артиллериста и кошмар капитана. Линкор потерял щиты за семь секунд, и следующий залп вырвал ему машинное отделение. «2525-й» отошёл, пропуская мимо горящий остов, и тут же развернулся к следующей горловине — закупоривать.

— Ай-Аякс! — крикнул кто-то в эфире. Кто — я не разобрал. Но крик был восторженный, безумный, срывающийся. — Прям как в Иллиаде!

— Мне сейчас не до Гомера, — огрызнулся Пападакис, уже ведя огонь по следующей цели.

Сквозь марево горящих остовов, на экране проступал знакомый силуэт — приземистый, тяжёлый, с оплавленной обшивкой по правому борту.

«Мескени-гази». Он не бежал.

Линкор адмирала Дерьяоглу, израненный, с выгоревшей бортовой обшивкой, — стрелял. Две башни работали по ближайшему укреплению, пытаясь заткнуть ему жерло. Я видел не тактику — упрямство. Ту его разновидность, которая не спрашивает, есть ли смысл.

Но у меня были форты. А у Дерьяоглу — две башни, которые становились одной, пока я смотрел: укрепление довернуло на полградуса и ответило. Попадание — в надстройку. Башня замолчала.

Линкор попытался развернуться. Не смог. Обломки вокруг, дрейфующие корпуса, горящие остовы — «Мескени-гази» ворочался в этом завале, задевая бортом чьи-то останки, и с каждой секундой выход сужался.

— Аристарх Петрович, — я произнёс это ровно. Совершенно ровно. Тем голосом, от которого Жила, знавший меня достаточно, чтобы распознавать предвестники катастроф, — стиснул край пульта. — Кресла-лонжероны. Всему экипажу. Сейчас.

Он не переспросил. Он слышал этот приказ дважды. Оба раза — перед тараном.

— Таранная готовность! — Его голос прошёл по кораблю, и «Афина» ответила: щелчки фиксаторов, скрип лонжеронов, принимающих тела экипажа. — Всем закрепиться!

Я вжался в кресло. Ремни стянули грудную клетку. На обзорном экране — корма «Мескени-гази». Растущая. Заполняющая всё поле зрения. Мёртвые сопла маршевых двигателей. Пробоины, из которых тянулся дым. Турецкая вязь на борту — название, которое через несколько секунд перестанет что-либо обозначать.

«Афина» шла на полной тяге.

— Ударю в пробоину, — сказал я, ни к кому не обращаясь.

— Вижу, —