связь — и крепость рассыпается на отдельные камни. Камни крепкие. Но крепость, обращённая в груду камней, — вопрос времени, не принципа.

Русский контр-адмирал сделал это сам. Разорвал контур собственными руками — блестящий ход и последний, потому что повторить его нельзя, а расплата наступит через считаные минуты. Рейс собирался стать этой расплатой.

— Дивизия готова, — доложил его капитан Ибрагим, невысокий, плотный, с ожоговыми рубцами на лице ещё с Тарса. — Двадцать три вымпела на ходу. Остальные — на буксире.

— Построение?

— Широкий фронт, как вы приказали. Интервал — две тысячи. Каждое звено — на свою цель.

Рейс кивнул. Он разбил дивизию на штурмовые связки по три корабля: два — подавление, один — сближение и захват. Или уничтожение — в зависимости от того, как быстро замолчит орудие. Метод был прост, как всё, чему учил его когда-то Дерьяоглу: не фехтуй с врагом — дави его.

Дерьяоглу.

Рейс не позволил себе задержаться на этом имени. Не сейчас. Сейчас оно лежало в той области сознания, где хранились вещи, которые он не мог себе позволить чувствовать до конца боя. После — да. После он закроет дверь каюты, нальёт на два пальца раки и вспомнит человека, который тридцать лет назад, на учебном полигоне у Стамбула-прайм, поставил молодого капудана Хакана Рейса командовать абордажной группой и сказал: «Если твои люди идут за тобой в дыру — ты командир. Если ты идёшь за ними — ты покойник». Дерьяоглу шёл впереди. Всегда. И поэтому его «Мескени-гази» оказался в самом центре ловушки, которую русский мальчишка захлопнул.

— Гелен подтверждает готовность, — произнёс Ибрагим. — Сахи-Давуд замыкает с юга. Итого — семьдесят два вымпела в строю. Остальные латают раны.

Арифметика, которую адмирал понимал лучше любой поэзии.

— Начинаем, — сказал он.

И «Барбарос Хайреддин» двинулся вперёд — тяжело, уверенно, без форсажа, — ведя за собой двадцать три вымпела, шедших широким фронтом в сторону тёмных сфер, висящих в пустоте, как гигантские ядра, забытые канониром…

На тактической карте «Афины» я увидел это за мгновение до первого залпа: красные маркеры — все, одновременно — пришли в движение. Три дивизии, широким охватом, растягиваясь, как невод. Каждая связка нацеливалась на свою батарею — я видел это по траекториям: они шли не к центру, а к периметру. К моим фортам. Не на прорыв — на охоту. Методичную, спокойную, по одному.

— Началось, — произнёс кавторанг Жила.

Слова кончились.

— Пападакис. Они идут на батареи. Каждую хотят сцапать поодиночке. Передай командирам — пусть бьют по ближайшим.

— Я вижу, — голос Айка, лишённый каких-либо обертонов. Так звучит инструмент, из которого извлекли все ноты, кроме одной. — Командиры фортов знают.

Куда делся тот весельчак и неврастеник Айк Пападакис⁈

— «Дерпт», «Рафаил» — к периметру, — приказал я. — Прикрывать батареи. Если противник пристыковался — бить ему в борт, отрывать.

— Есть, — коротко Краснов.

— Принято, — отозвался Сомов.

Два вымпела против семидесяти. Я посылал их не побеждать — задерживать. Каждая секунда, выигранная для форта, — ещё один залп из ствола, способного разнести крейсер. Секунды складываются в минуты, минуты — в потери, а потери — единственный язык, который противник понимал сегодня.

«Решительный» — последний эсминец, избитый, с обгоревшим бортом — тоже рванулся к периметру. Командир не спрашивал разрешения. Просто пошёл. Я не стал останавливать.

Первая связка подошла к батарее номер три — северо-восточный край периметра. Два крейсера открыли огонь одновременно, средним калибром. Заряды легли в нимидийскую обшивку и высекли из неё снопы белых искр, расцветших в темноте. Броня держала. Орудие ответило — один выстрел, и ведущий крейсер, не успевший уклониться, потерял часть носового поля. Половина энергии — за один залп. Крейсер отвалил вправо, подставляя свежий бортовой щит.

Но третий корабль связки уже обходил укрепление с тыла. Со стороны, где не было ствола. Одно орудие — одно направление. Развернуть шар маневровыми — минута. У османа — пятнадцать секунд.

Два залпа и две гиперракеты, выпущенные в упор, ударили в обшивку рядом с генератором, питавшим ствол. Взрывы — четыре последовательных вспышки — вырвали куски брони, обнажив проводку и кабели. Орудие дёрнулось — и замолчало.

— Третья — молчит, — доложил Пападакис. Каждое слово — как удар заступа о мёрзлую землю.

Шестнадцать.

И пока третья ещё дымилась, на противоположном краю периметра четырнадцатая решила дорого продать свою жизнь. Расчёт майора Демидова развернул орудие к приближающемуся звену Сахи-Давуда и ударил. Ведущая галера приняла заряд в лоб — энергополе выдержало, просев до сорока процентов. Второй залп — в тот же сектор. Поле вспыхнуло и погасло. Третий — в голый нос. Галера переломилась, и обломки закрутились, разбрасывая осколки, искрившие в свете далёкого солнца.

— Четырнадцатая жива! — в голосе Пападакиса что-то вспыхнуло: не радость — звериный оскал. — Молодцы, парни…

А Краснов на «Дерпте» уже был в восточном секторе — злой, отчаянный, бросающийся на каждый корабль, приближавшийся к укреплениям. Попал галере в борт — та отвалила. Ударил крейсер Гелена в корму — тот огрызнулся, развернулся, — и «Дерпт» нырнул за ближайший бронированный шар, пропуская ответный залп над собой, выскочил с другой стороны, снова ударил. Карусель, в которой один корабль оттягивал на себя четверых, — и каждая минута этой карусели дарила батареям восточного сектора ещё по залпу. На другом конце периметра капитан Сомов на «Рафаиле» работал грубее: форштевень врезался в борт галеры, прилипшей магнитными захватами к обшивке двенадцатой, — сорвал её и отшвырнул. Батарея продолжила стрелять. Но к «Рафаилу» развернулись два крейсера Сахи-Давуда, и Сомову пришлось уходить — огрызаясь кормовыми, с дымным шлейфом из пробитого левого борта.

Между этими двумя — между «Дерптом» на востоке и «Рафаилом» на юге — укрепления гибли, и обратный отсчёт Айка Пападакиса стучал метрономом, отмеряя темп этого умирания.

Демидов продолжал стрелять. Второй крейсер звена получил залп в борт, потерял ход, закрутился. Но галера обошла с тыла и ударила носом… К обшивке прилипли захваты десантного шаттла, и штурмовая группа полезла внутрь. Полный хаос…

Седьмая — мёртвый шар, потерявший переток ещё в прошлом бою, — сдалась без выстрела. Галера подошла, пристыковалась к технологическому люку, и через три минуты на аварийной частоте прозвучало: экипаж — всего двенадцать человек. Сдались. Орудие — повреждено, но восстанавливаемо.

Восстанавливаемо. Я зацепился за это слово, и холодное понимание опустилось на дно сознания: они не уничтожали мои форты. Они их забирали. Ракеты шли точечно — в генераторы, в кабельные шахты, во всё, что лишало ствол энергии, не разрушая его. Хирургическая работа, а не бойня.

Где-то на мостике командующего вражеской дивизией кто-то отдал приказ беречь мои батареи. Рейс