Гелен, битый и оттого поумневший, рассредоточил ордер — его корабли шли широко, не давая бить в плотную группу. Рейс маневрировал парами: один подставлял борт, второй скользил за его тенью, сокращая расстояние. Сахи-Давуд вёл с юга нерасстрелянные вымпелы, принимая разряды на «Решадие 2», — и линкор держал. Османы палили из всех стволов…

Генераторы надрывались, с провалами — как пульс человека, поднимающегося по лестнице, которая не кончается. Перетоки шли во все стороны одновременно, энергия металась по контуру, латая ослабленные участки гуляй-города.

— Северный сектор — мощность падает, — доложил Пападакис. — Впервые за оба боя переток не компенсирует. Гадёныши давят грамотно: чередуют удары, не дают генераторам стабилизироваться и передохнуть.

— Крейсера с ракетами, — сказал я. — Приоритетные цели.

Пападакис помедлил — полсекунды, вечность по его меркам:

— У меня шесть позиций на секторе, каждая держит пять кораблей. Сниму хоть одну — образуется дыра, и в неё войдут линкоры.

— «Гангут» и «Дерпт» — на крейсера. Укрепления продолжают работать по ордерам.

— Принято.

Белозёров развернул «Гангут» к интервалу восточного сектора и открыл огонь. Лёгкий крейсер Дерьяоглу шёл в тени линкора, прикрываясь его корпусом: линкор принимал разряды на себя, а крейсер за его спиной сокращал расстояние. Краснов на «Дерпте» бил по линкору-прикрытию, пытаясь содрать щиты и обнажить того, кто прятался за ним, — но линкор, нетронутый до этого боя, с полными трансляторами, держал. «Дерпт» молотил по нему — залп за залпом, — и щиты медленно, неохотно, по одному проценту, сползали вниз. Медленнее, чем расстояние до рубежа пуска.

— Прикрыть те корабли, на которых у нас есть ракеты, — голос Рейса в перехваченном османском эфире: полусекундная задержка дешифровки. — «Барбарос» выдержит. Главное — довести…

…На расстоянии трехсот пятидесяти тысяч километров от этих залпов другой человек слушал ту же арифметику — но читал её иначе. Бозкурт стоял у тактической карты «Султана Баязида», и цифры рассказывали ему то, чего не мог видеть никто внутри сферы: гуляй-город русских на пределе. Плотность огня по секторам, время между разрядами, амплитуда колебаний защитного поля — всё указывало на одно. Пульсация на стыках секторов слабела. Четыре кулака делали то, чего не смогли два: они держали все руки занятыми, не давая ни одной крепости помочь соседней.

— Гелен запрашивает атаку ракетами, — доложил Озтюрк.

— Нет, — Бозкурт не повернул головы. — Сначала максимальное сближение — потом. Сейчас — давление. Ракетные крейсера довести до рубежа. Дерьяоглу — первый.

Озтюрк передал. Бозкурт не торопился. Торопливость — болезнь молодых командиров, путающих скорость с решительностью. Стена слабела с каждым залпом, и ракеты приближались к рубежу, и всё, что от него требовалось, — не мешать процессу. Не ломать ритм. Дать арифметике сделать своё дело.

Он подумал о тех, кто горел за стеной, — о своих, чьи корабли принимали огонь крепостей. Гелен потерял ещё два вымпела — маркеры мигнули и погасли, и где-то внутри этих погасших маркеров были люди, которых Бозкурт знал, чьи имена встанут в списках, чьи семьи получат уведомления с гербом и подписью адмирала-паши. Его подписью. Один из вымпелов — крейсер «Эдирне», капитан которого вчера докладывал ему лично, стоя навытяжку, — двадцатишестилетний лейтенант, с жёлтой бусиной на браслете, которую турецкие космоморяки носят «на удачу». Бусина не помогла.

Бозкурт отложил это — в ту часть сознания, которая предъявит счёт ночью, в тишине, когда бой уже не будет оправданием.

— Северный сектор — ниже шестидесяти, — доложил Озтюрк, и его пальцы дрогнули на краю стола. — Рубеж пуска — через минуту.

— Хорошо, — сказал Бозкурт.

Это «хорошо» не содержало радости. Только подтверждение: механизм работает. Капкан закрывается. Ещё немного — и ракеты найдут трансляторы, и стена перестанет быть стеной. И то, что адмирал-паша видел на экране как колебание цифр, на мостике «Афины» ощущалось иначе — скрежетом переборок, привкусом озона, тревожными скачками индикаторов на пульте Пападакиса…

«Гангут» стрелял через интервал восточного сектора — и получил ответ.

Три крейсера Гелена, воспользовавшихся тем, что батареи были перегружены, вышли на прямую наводку и ударили по линкору одновременно. Первый разряд — в правый борт, в район машинного. Щиты «Гангута», и без того ослабленные, погасли, обнажив корпус. Второй — в то же место. Переборка кормового машинного лопнула, и Белозёров услышал: глухой, утробный звук, после которого палуба под ногами провалилась на сантиметр и вернулась.

— «Гангут» — пробоина! — связист, молодой, сорвавшийся.

Белозёров — сквозь грохот:

— Лёша — прикрой, ухожу вглубь.

Капитан Краснов развернул «Дерпт», подставив борт между «Гангутом» и тройкой крейсеров. Двадцать восемь лет, второй год в должности — и делал то, чему учат на первом курсе: прикрыть товарища, даже если для этого нужно подставиться самому. «Дерпт» вздрогнул — попадание в носовой сектор, — но выдержал. Краснов не ответил по связи. Вместо ответа — три залпа подряд, наведённых вручную, в головной крейсер Гелена. Не уничтожил — задержал.

Израненный «Гангут» отползал вглубь сферы, волоча газовый шлейф из пробитого борта. А в просвет, через который он стрелял, уже входили корабли Гелена — два крейсера и галера, протиснувшиеся в ослабленный участок.

Но это были цветочки. Потому, как через несколько секунд Ясин Бозкурт отдал команду на общий ракетный залп…

Гиперракеты, запущенные крейсерами и линкорами адмиралаа Дерьяоглу с рубежа в пять тысяч, прошли сквозь поле на стыке секторов и ударили в трансляторы ближайших фортов Шанс — один из десяти. Но Дерьяоглу стрелял не одним крейсером: четыре корабля дали залп веером, несколько десятков ракет — и дюжина из них нашла цель.

Один из фортов вздрогнул — больше не от попадания, а от разрыва в энергетической сети. Переток, шедший через седьмое укрепление к соседним, оборвался, и отдача ударила в генераторы, работавшие в форсированном режиме — на пределе, без запаса, без права на скачок. Свет погас. Три секунды. Пять. И когда вспыхнуло аварийное красное, экран показал то, от чего все мы перестали дышать.

Зелёная точка, горевшая ровно, как все остальные, — потухла. Поле погашено. Крепость осталась стоять, орудие продолжало стрелять, но без перетока, без помощи — бронированный шар, отрезанный от организма.

— Седьмая — минус, — кричал в эфире Пападакис. — Мощность гуляй-города падает. Начинаю переток…

Дерьяоглу увидел его раньше, чем Пападакис договорил. На его экранах рябь в одном участке сферы исчезла, и в стене открылась чёрная прореха.

— В пролом! — гортанный, звенящий крик в перехваченном эфире. — Все, кто может — в пролом!

Строй рванулся вперёд. «Мескени-гази» — первым, принимая на избитые щиты огонь соседних крепостей, пытавшихся закрыть дыру. За ним — крейсера, протискивавшиеся внутрь, как вода в трещину