мичманом на «Баязиде». «Мусул» горел при Тарсе и вернулся в строй, и команда шутила, что их корабль заколдован — его нельзя уничтожить. Можно. Оказалось — можно. Капитан, который показывал голограмму невесты на Стамбуле-прайм — темноволосая девушка с ямочками на щеках, — не женится уже никогда.

Одна секунда. Потом — обратно к числам, потому что числа не ждут.

Он следил за огнём крепостей — не за результатами, а за паттерном. За тем, как батареи переносили огонь: точечно, последовательно, с концентрацией на выбранной цели до уничтожения. Позиции не просто стреляли — за них думал кто-то, видящий поле боя целиком. Тот самый Васильков. И это злило — глухой, придавленной злостью, — потому что ни мастерство Гелена, ни хитрость Рейса не пробивали стену, перебрасывавшую силу быстрее, чем её выбивали.

— Пятнадцать минут, — доложил Озтюрк, и его голос, обычно ровный, как палубная сталь, дал трещину. — Девять вымпелов, командующий. Защита гяуров — без изменений.

Шестьдесят кораблей — при этом защитное поле гуляй-города просела всего на семь процентов, которые сфера вернула быстрее, чем их сбивали. Каждую вспышку Бозкурт откладывал в ту часть сознания, которая потом, после боя, если будет «после», предъявит счёт — ночью, в тишине каюты, когда маска не нужна…

Строй Гелена к этому моменту развалился: корабли маневрировали хаотично, пытаясь выйти из зоны поражения, огрызаясь залпами, которые ложились в защитное поле и не меняли ничего. Один из линкоров — тяжёлый, с обгоревшим носовым сектором — пытался развернуться кормой и уйти на маневровых. Три крепости одновременно перенесли на него огонь, и линкор замер, окутанный облаком вырывающейся атмосферы. Рейс держался лучше, но и его канониры стреляли в стену, которая стояла. «Барбарос Хайреддин», отведённый за линию крейсеров, продолжал вести огонь с дальней дистанции — скорее из упрямства, чем из расчёта. Каждый его разряд гас в защитном поле, не оставляя следа. Рейс это видел, но продолжал — потому что остановиться означало признать, и этого Рейс себе позволить не мог.

— Гелен запрашивает сближение до ста тысяч, — доложил Озтюрк.

— Нет, — сказал Бозкурт. — Каждый, кто набирает ход, получает весь огонь, который крепости могут сосредоточить. Он потеряет эшелон за минуту. Держать дистанцию.

Не обманул, значит, Васильков, говоря о своем супер-оружии!

— Гелен. Рейс. — Голос адмирала-паши в командном канале был абсолютно ровным. Так звучит голос человека, принявшего решение, обошедшееся дороже расчёта, и не собирающегося это показать. — Отход. Перегруппировка. Повреждённых — на буксир. Порядок сохранить.

Подтверждения пришли мгновенно — оба адмирала ждали этого приказа…

На тактическом экране «Афины» красные маркеры замедлились, остановились — и начали движение назад, прочь от сферы, стоявшей в пустоте невредимой, как стояла до начала боя. Последний отголосок вибрации прошёл через палубу и стих — орудия молчали, бить стало не в кого. Тишина, наступившая на мостике, была особого рода: не спокойная, а оглушённая, как бывает, когда мышцы ещё напряжены, а причина напряжения исчезла.

— Они отходят, — радостно воскликнул Пападакис.

— Вижу.

— Второй раз за день. Мой дед сказал бы: когда торговец уходит дважды — значит, в третий раз придёт с братом.

— Да, и у этого торговца два брата. Дерьяоглу и Сахи-Давуд. Оба — свежие.

Жила доложил:

— Потери противника — девять уничтоженных и выведенных из строя вымпелов. Наши — ноль.

Я не праздновал. Девять кораблей — урок, который старик оплатил чужой кровью. Дорогой — но полезный. Люди вроде Бозкурта не повторяют ошибок. Они учатся. А думающий Бозкурт был опаснее атакующего.

— Знаешь, что интересно, Александр Иванович? — голос Пападакиса стал другим: не лёгким, не театральным — задумчивым. — Дерьяоглу. Стоит за ними — свежий, полный, как запасной магазин. Не двигается. Ни одного залпа. И Сахи-Давуд у орбиты. У старика больше половины флота в резерве. Он не бьёт — он смотрит.

— Я знаю. И мне это не нравится.

Ещё час такого боя — и у Гелена с Рейсом не останется эскадр. Это понимали оба адмирала, чьи корабли горели. И это понимал Бозкурт — лучше всех.

Тот же бой, удалённый расстоянием до невнятного ритма, доносился до мостика «Паллады». Хромцова не пыталась следить за ходом сражения — тактической картинки у неё не было, только дальняя связь и слабое эхо ударов в эфире. Но этого хватало. По ритму — ровному, без сбоев — она знала: Васильков держит.

Но то была первая волна. Хромцова понимала, что будет вторая, потому что помнила Бозкурта на палубах своего корабля. Этот человек не отступает от добычи — он кружит. И то, что сейчас его дивизии горят у фортов, — разведка, не штурм. Бозкурт терял корабли не потому, что не умел считать, а потому, что покупал знание — оплачивал его вымпелами, и каждый горящий крейсер приносил ему ответ на вопрос, который стоил дороже крейсера.

Поэтому, пока Васильков выигрывал бой, Хромцова готовилась к следующему.

— Пегов, — вызвала она аварийную частоту.

— Слушаю, — голос сиплый, злой, живой. Пегов после боя был как пёс после драки — укушенный, но с зубами.

— Как у вас дела, в том числе и с артиллерией?

— Парочку восстановили. Трансляторы прогорели. Нужна замена, а запасных нет.

— Значит, пять из девыти. Готовьте «Полтаву» к бою, Арсений Павлович. К настоящему.

— К какому ещё настоящему? — Пегов помолчал. — Мы же договорились ждать подхода фортов. Думаете, старик полезет снова?

— Думаю, старик полезет, но иначе. И когда полезет — Василькову понадобимся мы. Все, кто может стрелять.

Пегов хмыкнул — и в этом хмыканье Хромцова услышала согласие.

Она переключила канал. «Севастополь» — щиты растут, трансляторы перезапущены. «Рафаил-2» — на ходу, силовая стабильна. «Князь Таврический» — ход восстановлен, орудия на калибровке. Четыре корабля уже способны драться. Каждая минута ремонта — ещё один ствол, ещё один камень в стену, которую Хромцова возводила у Бозкурта за спиной…

На дальней дистанции маячил ордер Сахи-Давуда — около трех десятков кораблей, не атакующих, но и не уходящих. Пока он стоит — она привязана к орбите. Но тридцать кораблей без дела, пока остальные горят, — роскошь, которую Бозкурт долго себе не позволит. Когда он снимет Сахи-Давуда и бросит к фортам — для неё откроется коридор. И она должна быть готова в него войти.

— Капитан. Ни секунды простоя. Всех из погибших кораблей — ко мне на «Палладу»… Надо восстанавливать численность экипажа.

— Есть, — ответил Забелин, и Хромцова уловила в его голосе то, чего не слышала последние четыре часа: энергию. Не бодрость — что-то более глубокое, вернувшееся к людям, когда стрельба по ним прекратилась и появилось ощущение, что будущее длиннее ближайших десяти минут.