которые вам некуда деть: призовых команд не хватит, топлива — тоже, а время, адмирал-паша, работает не на вас. — Пауза — осознанная, рассчитанная. — И вот что мне интересно: ваш договор с первым министром Граусом… он ратифицирован?

Я видел, что он колеблется. Офицеру уже доложили старику о возможностях моих фортов и близости атаки в «тыл» османского флота. Поэтому давал ему уйти, не потеряв лицо.

Молчание. Три секунды — вечность для человека, привыкшего отвечать мгновенно. Я видел, как его челюсть чуть напряглась — и расслабилась. Контроль. Безупречный контроль.

— Нет, — сказал он.

— Системы, обещанные Порте, переданы?

— Нет.

— Контрибуция выплачена?

— Контр-адмирал, — голос Ясина Бозкурта стал тише, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от любого крика, — вы ведёте себя так, будто сидите за столом напротив меня и разливаете чай. А между тем вы стоите перед моим флотом с двадцатью пятью крошечными крепостями и горсткой кораблей. Чай не предлагаю — вы его не заслужили.

— У меня друг-грек, — ответил я. — Он сказал бы, что лучший чай — тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

— Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем — маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора — показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла — я хотел верить в первое.

— Я покину этот корабль и эту систему, — произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. — Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов — я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин — Селим — не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, — Он помолчал — и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: — Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете — это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… — он поискал слово, — некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

— Но запомните, — его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. — Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией — привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина — и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.

— Буду ждать, адмирал-паша.

Бозкурт смотрел на меня — секунду, две. Кивнул — тяжело, с весомостью удара. Деактивировал проектор.

Пустой воздух. Тактический экран. Сотня красных точек — и ни одной, которая бы сейчас двигалась. Я посмотрел на эти красные точки и почувствовал, как узел в груди — тот, что стянулся при выходе из подпространства, — начинает распускаться.

Из динамика аварийной частоты «Паллады» донёсся голос Бозкурта — адресованный уже не мне, а Ермолову: короткий приказ по-русски, тяжёлые слова сквозь акцент. Отступление. Янычары уходили. На верхней палубе «Паллады» стихал последний отзвук чужого присутствия — слоями, как вода, впитывающаяся в песок: топот, голоса, далёкий лязг переходных рукавов.

Входящий вызов. «Паллада».

На экране — Хромцова. Тени под глазами, потемневший бинт на предплечье.

— Васильков. Это уже привычка или счастливая случайность?

— Работаю над тем, чтобы стало привычкой, Агриппина Ивановна. Вы-то как?

— Два с половиной часа рукопашной на моём корабле. Как я, по-твоему?

— По-моему, у вас как обычно…

Хромцова улыбнулась. Ну, как улыбнулась — что-то дрогнуло в углу её рта — и исчезло, как бывает с людьми, которые запретили себе чувствовать до конца смены.

— Я видел, что творилось на орбите, когда крался к планете, — кивнул я. — Но вот как вы продержались? Понять не могу.

— Это всё Алекс, — выдохнула вице-адмирал.

— Алекс-3?

— Да.

— Как всегда прекрасно себя зарекомендовал?

— Выше всех похвал. Но, он… уничтожен.

Крохотная пауза перед словом. Я не стал расспрашивать. Подробности будут потом — в рапортах, в записях камер. Сейчас достаточно было этой паузы, в которую Хромцова уместила всё, чего не произнесла вслух.

— Ермолов держал рубеж до твоего появления, — добавила она. — В общем мы живы. Благодаря тебя, Александр Иванович.

Связь мигнула — и на аварийной частоте прорвался голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Хриплый. Сиплый. Оскорблённый до глубины космофлотской души:

— И «Полтава» живая. Стреляли по стыковочным узлам «Паллады», пока некоторые занимались светской беседой. Но кого это волнует.

— Арсений Павлович, — сказал я, — вы незаменимы. «Полтава» — в общий контур. Агриппина Ивановна, примите, пока он не обиделся на весь Императорский флот.

— Поздно, — буркнул Пегов.

Хромцова кивнула.

— Так как ты здесь? — снова задала вопрос, поражённая моему появлению не меньше Бозкурта.

Я позволил себе полсекунды — усмешку — и вернулся к делу:

— Позже расскажу, Агриппина Ивановна. Главное — адмирал-паша согласился уйти. Я сам, если честно, не поверил. Но, видимо, запись, которую кавторанг Жила, — я скосил взгляд на Аристарха Петровича, — переслал Бозкурту, подействовала на старика отрезвляюще. Они уже ушли с «Паллады»?

— Да, как докладывает Ермолов, последние группы янычар покинули линкор, — ответила вице-адмирал. — Сейчас получаю доклады с кораблей эскадры. Капитаны говорят, что абордаж прекращён повсеместно. Корабли противника отстыковываются и отходят.

Хромцова помолчала. Две секунды. Много — по её меркам. Когда она молчала — думала.

— Бозкурт, — произнесла она тем тоном, которым разговаривала, когда считала собеседника самонадеянным. Я слышал этот тон достаточно часто и всякий раз он означал: ты ошибаешься, Васильков, и я слишком устала, чтобы объяснять почему. — Бозкурт не из тех, кто уходит, не укусив. Он пришёл сюда не за тем, чтобы убежать, поджав хвост, испугавшись твоего появления. Столько потерь и сил и теперь — уходит? Ни разу не выстрелив по твоим фортам? Ни разу не проверив, правду ли ты ему сказал? — Она помолчала. — Ты знаешь, сколько стоил ему один абордаж «Паллады», Васильков? Я знаю. Человек, заплативший такую цену, не уходит по первому свистку мальчишки с двадцатью пятью крепостями. Он уходит — если хочет, чтобы