ответа, – сообщает Тридцатый, – возможно, придётся держаться, пока не проснёмся сами.

Командиры решают занять оборону на холме неподалёку, приглянувшемся им из-за огромных валунов на склонах, которые могли бы послужить укрытием.

– Слушай, Некто, – обращаюсь я к мужчине в пиджаке, – там ведь наверняка только нооформы. Может, мы их как-то отменим?

– Много слишком. Не справимся. Но мы могли бы усовершенствовать оборону.

Я согласно киваю, и мы устанавливаем по периметру автопушки с системой «свой-чужой», минируем подходы. Для защитников устанавливаем бетонные блоки с бойницами, кладём в них оружие и боеприпасы. Золтан и Хельга наконец решают сменить холодное оружие на огнестрельное: воительница берёт штурмовую винтовку, а гном – футуристичную многозарядную мортиру.

Из-за крепостной стены показываются первые солдаты. Наш снайпер начинает стрелять по ним из винтовки, но тех слишком много, и точность нашего бойца не способна сколько-нибудь значительно переломить ситуацию. К стрельбе присоединяются Тридцатый, Монтана, Хельга и парни Золтана, как и он сам. Гном своей мортирой наносит максимальный урон нападавшим, разве что верзила с пулемётом Гатлинга может составить ему конкуренцию.

К сожалению, успешная оборона длится недолго. На поле появляется тяжёлая техника, и хотя мы оперативно обзавелись средствами поражения, выстрелы танков и самоходных гаубиц достигают цели. Первые же взрывы разносят укрытие снайпера вместе с ним самим и изрешечивают осколками солдата с пулемётом Гатлинга. Мы с Некто спешно возводим оборону, но следующий взрыв убивает и его. Я укрываю нашу базу за пустотными щитами, защищающими от снарядов и пуль, но проницаемыми для людей и света. Противник учитывает последний фактор, и широкий лазерный луч испепеляет Хельгу и парня в экзоскелете, а также сильно обжигает Тридцатого, так что тот лишается обычного спокойствия и стонет от боли. Оставшись вчетвером, мы поднимаемся на вершину холма.

– Ну что, архитектор, есть идеи? – интересуется Монтана.

Мне хочется грубо послать его куда подальше, но я вовремя понимаю, что ковбой просто пытается шутить. Терять уже нечего, и я представляю поле боя сверху, с высоты птичьего полёта. Потом ещё выше и ещё. Мои мысли уже в космосе. Здесь, на орбите, висит огромное орудие, какое не выдержит даже корабль, именно поэтому пушки такой мощи размещаются на стационарных орбитах. Только энергетические, конечно, – обычные с орбиты отдачей вышибет.

Я возвращаюсь на поле боя. Вражеские войска уже миновали минные поля и заграждения и начинают проходить через пустотные щиты. В моей руке возникает рация.

– База «Тор», орбитальный удар! Повторяю, «Тор», орбитальный удар!

Через пару секунд с гулким рёвом, подобным длительному удару грома, небо разрезает ослепительно белый луч света, шириной метров десять, а мощью – как сотня молний. Луч исчезает и появляется вновь в другом месте, сея смерть и разрушение на поле боя. Однако точность орудия оставляет желать лучшего, и очередной разряд приходится прямо в нашу группу, испепеляя Монтану и Тридцатого, а меня и Золтана отбрасывая взрывом на сотни метров от холма. Удар был такой силы, что уже ничто не могло бы удержать меня во сне.

И меня из него выбрасывает.

16

Но я не просыпаюсь. Я снова на чугунном заводе. Почему-то лежу на склоне песчаной горы. Здесь тепло и мягко. Песок нагрелся на солнце и легко отдаёт тепло моему телу. А мне действительно холодно.

Я не хочу вставать. Но всё же делаю над собой усилие, чтобы добраться до курилки, к ближайшему пульту управления временем. Замедляю время пятикратно, но почти сразу же меняю на максимальное, десятикратное. Я не хочу сейчас просыпаться. Надо обдумать то, что произошло. А что бы ни произошло в сновидении Совета директоров, это было не по плану. Защитников-сновидцев на всём объекте должно было находиться около шестидесяти, но даже на последнем крае обороны их оказалось больше, а ведь кто-то же ещё потрепал отряды Монтаны и Золтана и едва не уничтожил группу Хельги. Ещё это появление Госсовета… Совпадение? Да ну, разве ж бывают такие совпадения! А ещё нас никто не вытащил из сна. Вначале это можно было объяснить замедленной реакцией организма, но ведь затем мы держались ещё некоторое время, вполне достаточное для пробуждения.

Директора, между прочим, явно не были готовы к такому повороту событий: они не изображали удивление, а были искренне удивлены дерзкой атаке на их Кремль, наверняка считающийся неприступным. Не говоря уж о Госсовете: те явно прибыли на рабочую конференцию, а оказались на поле боя. Что там Маслов орал про то, что все заперты? Да, даже «трупы» оставались, значит, никто не вышел.

Операцию нельзя назвать провальной, если её цель достигнута. Но и победу эту следует скорее считать пирровой, ведь по итогу ЭРА на какое-то время, а в отдельных случаях и насовсем, лишилась сильнейших сновидцев. Хотя то же самое можно сказать и про директоров. Такой расклад не был выгоден ни одной из сторон.

И почему же, в конце концов, нас не вытащили?

Поразмыслив, прихожу к выводу, что здесь я ничего не узнаю. Кроме того, что я пока жив. Я подхожу к пульту, ставлю время на нормальный ход. И просыпаюсь.

…То есть просыпаюсь, если иметь в виду процесс. Но если иметь в виду результат, то я совсем не просыпаюсь. Никаких малейших проявлений: голубой засветки, резких границ по краям поля зрения, потери фокуса. Вообще ничего. Само собой, имея опыт тестера, а потом и архитектора, я привык просыпаться бегло, без сознательного сосредоточения на процессе. Пробую вспомнить, как просыпался в своих первых снах с эндогнозисом, использую все известные приёмы. Тщетно. Я заперт.

Я стараюсь сохранять спокойствие, но страх – одно из самых сильных человеческих чувств, и он находит путь в моё сознание, он сумел мной завладеть. Я паникую. Мне не хочется жить в одиночестве на чугунном заводе, общаясь только с болванчиками – рабочими-нооформами.

Через некоторое время паника уходит. Приходит истерика. Я смеюсь, представляя, как от безысходности сам иду рабочим на этот завод, как хожу с ними в курилку, обсуждая бестолковое руководство и как заколебали брехать собаки за забором.

Потом я просто жду, размышляя ни о чём. О работе, о маме, о друзьях. Поразмышлял. Надоело. Это хуже, чем «день сурка», здесь даже повторения нет. Точнее, оно тут размазано во времени. Или всё это одно большое повторение. Или…

Да о чём я вообще? Я же просто заперт в своём сновидении. Если я не могу проснуться из-за концентрации снотворного, надо просто переждать.

Первым делом устанавливаю десятикратное ускорение времени. Чтобы