делать человек – попытается выкрасть документы и в милицию отнести или будет договариваться, чтобы его в проект включили?

– А вы кто такой, кстати, позвольте поинтересоваться? Ну просто, чтобы понимать, что вам нужно, – вступает в разговор Шкурей.

– Я уже сказал, что мне нужно: сведения! Расскажите теперь о проекте «Царь-сонник». Где и кем он разрабатывается?

– Что ещё за название такое, – отмахивается Маслов. – У нас действительно есть проект для разработки мощного излучателя. С нормальным названием. Для санаториев, например, или научных городков. Может быть, кинотеатр откроем в сновидении… В Самаре он делается, на заводе «Электроприбор».

– Почему же работа идёт в режиме строгой секретности?

– О промышленном шпионаже слышали что-нибудь? Нам утечки не нужны.

Смотрю на них, и возникает неприятное чувство, что нам хоть и правду говорят, а всё-таки за нос водят. Наклоняюсь к Тридцатому и шепчу ему:

– Не кажется, что они зубы нам заговаривают? Чтобы мы отстали? Поэтому быстро отвечают.

– Тоже об этом подумал, – отвечает он. – Маслова не прошибёшь. Остальные, может, и посговорчивее оказались бы.

Я же уверен, что Тридцатый – это Зотов? Один из вопросов, над которым мы работали в наших экспериментах, – замыкание обратно эндогнозиса. Правда, до сих пор откатить эндогнозис удавалось только у одного человека за один сон.

– Сон во сне?

– Давай. Раз, два, три!

Я выбираю целью Азамата Карамышева, будучи почему-то уверен, что Тридцатый сделает то же самое, но тот оказался нацелен на Сергея Шкурея. Вокруг обоих вырастают небольшие фиолетовые пузыри, объединяются в один, увеличиваются, стенками оттесняя Маслова. Я представляю, как на столе появляется пульт управления временем, ставлю скорость течения времени на минимум и вместе с Тридцатым вхожу в новый пузырь сна.

14

Детство оказывает сильнейшее влияние на всю нашу жизнь. Поэтому я с ходу создаю интерьер типовой школы и начинаю следить за нооформами Карамышева и Шкурея. Они продолжают сидеть за одной партой, как сидели за столом в зале собраний. Они никогда не учились вместе, и сейчас каждый видит соседа по парте из прежних времён. Оба по возрасту примерно классе в седьмом.

Перемена. Карамышев и Шкурей выходят в просторную рекреацию. Ученики заняты чем попало, Сергею и Азамату скучно. И я начинаю манипуляцию. К ученикам подходит ещё один парень, их одноклассник.

– Чё, в подвал идём? – говорит он. – Сейчас же собирались. Пока перемена большая.

– Ну пошли, – отвечает Шкурей. Карамышев кивает.

В подвал ведёт старая дверь, разумеется закрытая, но их товарищ легко расправляется с замком при помощи швейцарского ножа. Теперь главное – не наткнуться на уборщиц или рабочих. Ребята идут по лестнице вниз, мы с Тридцатым медленно плывём над ними сквозь стены. Подвал очень большой, как и сама школа. Здесь есть места обжитые, вроде кабинетов, где после уроков проводятся кружки шахмат или настольного тенниса, есть чуланы, где технички хранят швабры, а есть медвежьи углы, в которые заглядывает разве что завхоз пару раз в год, чтобы забросить на вечное хранение очередной сломанный стул. Мальчишек, по понятным причинам, особенно притягивают последние.

Они идут по длинному коридору, соединяющему большие подвальные вестибюли. Коридор шириной всего метра полтора, а потолок его такой низкий, что каждый из ребят может до него достать рукой в прыжке. Под потолком – затянутые паутиной вентиляционные отверстия. Паутина в них не одинаковая – где-то сухая, где-то влажная, а та, что соединяет подвал со столовой, кажется жирной и липкой. Нооформа, предложившая пойти в подвал, давно исчезла, и никто о ней не вспоминает. С правой стороны коридора тянутся закрытые двери в неизвестные комнаты. Серёжа и Азик заглядывают в замочные скважины: в подвале часто оставляют свет включённым, и тогда можно рассмотреть содержимое комнат. Обычно это что-то вроде старых спортивных матов, покрытых слоем пыли, или списанные верстаки из кабинета труда.

Мальчишки проходят несколько поворотов, коридор здесь совсем узкий, а на потолке – переплетение водопроводных труб. На очередном повороте они замечают небольшой тёмный проём, который раньше почему-то не видели. В его конце – обитая жестью дверь, замочная скважина на двери плоская и широкая. У ребят радостно колотятся сердца: за такими дверями точно хранится что-то интересное – может, какая-нибудь электроника для кабинета физики или химические реактивы. Но сквозь скважину они видят нечто ещё более интересное – склад пуль для школьного тира и сломанные винтовки.

Серёжа достаёт из кармана огромную связку ключей. Здесь есть все самые ходовые образцы, какой-нибудь да подойдёт. Несколько попыток проваливаются – ключ поворачивается лишь наполовину, но наконец замок поддаётся. Они входят внутрь.

В большом, но тесном из-за стоящих рядами стеллажей с хламом помещении тускло горят лампы дневного света. Ребята начинают соображать, хватит ли в карманах места под сокровища, как едва заметный шорох заставляет их загривки похолодеть. Они здесь не одни. Обернуться очень страшно, но они оборачиваются.

В нескольких метрах на приступке расположилась и притихла компания старших школьников, играющих в карты. В носы Серёже и Азику ударяет крепкий дым сигарет.

– Э! Вы кто такие? – спрашивает толстый рыжий парень с тяжёлой челюстью. Это Малыгин. Серёжа и Азик никогда его не видели, потому что выше подвала он в школе бывал редко, но слышали о нём много. И сразу поняли, кто перед ними.

Они переводят взгляд на дверь, через которую проникли, но туда уже неслышно скользнул чернявый коренастый пацан.

– Да мы… просто тут… гуляли, – отвечает Сергей, а Азамат добавляет:

– На кружок шли… по шахматам…

Их голоса тоном выше, чем обычно, и сильно дрожат.

Лицо Малыгина искривляет улыбка, которая передаётся остальным в его компании.

– Сюда подойдите.

Ребята медленно подходят ближе.

– Да не ссыте, чё вы, блин! Мы ж не обижаем никого.

Малыгин кривится в подобии улыбки ещё сильнее, а остальные откровенно ржут.

– Но только исключение, если кто-то с чурками дружит. С чурками дружит кто-нибудь?

Сергей и Азамат молча замирают.

– Ты, – Малыгин тычет в Серёжу Шкурея, – с чурками дружишь?

– Нет, – с трудом выдавливает тот.

– А это кто? – Малыгин показывает на Карамышева.

– Мы просто на кружок вместе пришли.

– А. Ну плюнь тогда в него.

Серёже не хочется плевать в Азамата, но Малыгин очень жуткий. О нём такие слухи ходят, что не верится даже. Но и проверять слишком страшно.

Он с трудом собирает остатки слюны в