выдавить я: горло перехватило от невыразимой благодарности, — спасибо вам…

Баран дрогнул, но не отступил.

— Устроили тут балаган! — рявкнул он, — Кунц, пересчитывай!

Кунц молча провёл медальоном на образовавшейся кучей на столе и провозгласил бесцветным голосом:

— Девятьсот семьдесят девять тысяч девятьсот девяносто три фуриала.

Я едва не задохнулась от обиды. Баран сделал шаг ко мне, как вдруг позади него раздался грохот, крики, и звуки ударов. В таверну влетел ещё один головорез с ярким фингалом под глазом.

— Баран… там… это… — пробормотал он и рухнул на пол, растопырив руки.

Баран не успел ничего сказать, как в таверну влетело ещё трое таких же, и внутрь вошёл, брезгливо перешагнув через них, разъярённый Себастьян, потирающий костяшки.

Он окинул быстрым взглядом помещение. Его глаза на миг задержались на моём лице, и внутри меня всё затрепетало.

— На правах командира инквизиторов Стребоницы я требую немедленного ответа! Что здесь происходит? — прорычал он, и головорезы Барана шарахнулись в сторону. Кто-то даже попытался проскочить в дверь, чтобы сбежать, но Себастьян одним молниеносным движением поймал его за воротник и швырнул на пол.

Он окинул молниеносным взглядом всех присутствующих, и его глаза остановились на мне.

Моё сердце запело и рванулось к нему. Я была готова кинуться ему на шею, так была рада его видеть!

— Тиана, мне доложили, что видели тебя на улице с каким-то подозрительным типом, — неожиданно спокойно сказал он, — что тут происходит? Я вижу, что тут таких типов больше, чем один! Если они тебя хоть пальцем тронули, я им головы снесу.

Признаю! Это было очень приятно слышать. Но я всё-таки понадеялась, что удастся как-то разрулить всё без лишнего мордобоя.

— Это Рудольф Баран… — пустилась я в бестолковые от волнения объяснения, — мой отец был должен ему миллион фуриалов, и он явился к назначенному дню, чтобы забрать долг…

— Только она не выполнила условия! Она собрала не всю сумму! — рявкнул Баран. На фоне Себастьяна он как будто бы скукожился, но держался по-прежнему вызывающе, — и теперь пойдёт в рабство!

Себастьян свёл брови, и в его глазах вспыхнул такой дикий огонь, что Баран тут же заткнулся. Повисла звенящая тишина.

— И сколько не хватает до погашения долга? — грозно поинтересовался Себастьян.

— Чуть больше двадцати тысяч фуриалов, — стараясь не встречаться с инквизитором взглядом, бросил Баран.

Герран утробно зарычал, чем напугал головорезов — они тут же схватились за оружие, но обнажить его не решились. Лишь бессильно тискали рукояти, косясь на Себастьяна.

Тем временем, Герран вытащил из-под плаща объемистый мешок и швырнул на стол. Мешок развязался, и из него просыпалось несколько золотых монет.

— Тут десять тысяч, — ровным голосом бросил Герран, а затем снял со своего пальца перстень-печатку и положил сверху, — А это личный подарок его Величества за защиту столицы от темных сил. Единственный в своем роде, выполненный на заказ. Стоит никак не меньше пятнадцати тысяч.

В этот момент я почувствовала ни с чем не сравнимый прилив благодарности к Себастьяну. В тот момент когда он снял с пальца перстень, я хотела было его остановить, сказать, что это слишком личная вещь и он не должен настолько небрежно распоряжаться подарками подобного уровня и стоимости, но Герран будто бы уловил мои мысли.

Быстрее, чем я успела хоть что-нибудь сказать или сделать, он вдруг вскинул голову, посмотрел на меня долгим выразительным взглядом и, медленно покачав головой, коротко улыбнулся.

Зато, уже в следующий момент Себастьян буквально пригвоздил взглядом Барана, который, нервно сглотнув, кивнул и снова подал знак Кунцу. Который, в свою очередь, поднёс трясущимися руками медальон к увеличившийся в размерах куче мешков.

Вспыхнул камень.

— Все так… — Кунц облизал враз пересохшие губы, — тут… больше миллиона фуриалов.

— Ну что ж, тогда наша работа на этом закончена, — тяжело вздохнул Баран и его угрожающий взгляд потускнел.

Казалось, стоило только всей сумме набраться, как вся его грозная аура испарилась, оставив после себя лишь уставшего, измотанного человека.

— Теперь за тобой больше нет никаких долгов и ты полностью свободна, — наконец сказал он, выдавливая усмешку, которая выглядела скорее бессильной, чем угрожающей.

Я замерла, не веря своим ушам.

Свободна? Я правда свободна?

Слова звучали так нереально, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать их смысл. Свобода. Больше мне не надо будет постоянно переживать за то, что у нас не хватает денег на откуп, что у Баран может заявиться в любую минуту, больше не будет никаких угроз и страха, что в любой момент мое положение станет еще более шатким, чем было до этого.

Все закончилось.

— Это… правда? — наконец выдохнула я, боясь поверить. Почему-то маленькая частичка меня все равно была уверена в том, что сейчас Баран рассмеется мне в лицо, скажет, что за то время, пока я собирала этот несчастный миллион, накапали пени, штрафы, проценты… да что угодно. И сумма, в итоге, увеличилась в разы.

Но Баран просто кивнул, а его лицо при этом смягчилось.

— Чистая правда, — повторил он, а потом добавил, хмыкнув: — Больше ты нас никогда не увидишь. Если, конечно, не решишься взять еще один долг. Но что-то мне подсказывает, что тебе это больше не понадобится.

Он развернулся, делая знак своим людям, чтобы они уходили, но уже в дверях я поспешно остановила их:

— Погодите!

Баран остановился уже у самого выхода и, с легкой растерянностью на лице, обернулся.

— В чем дело?

— Если вы вдруг захотите поесть, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается теплое чувство, — обязательно приходите. Я с радостью вас накормлю. Только, пожалуйста, ведите себя по-человечески и не пугайте моих посетителей.

Баран удивленно поднял брови, а затем рассмеялся коротким, резким смешком:

— Теперь уже я должен спрашивать, правда ли это. Ты понимаешь, что мы, на секундочку, бандиты? И после того, что мы тебе устроили, ты действительно хочешь нас накормить?

Я улыбнулась, пожав плечами:

— Да. Конечно, я не одобряю то, чем вы занимаетесь. И, если вдруг когда-нибудь вы решите бросить это занятие, я готова помочь вам найти честную работу здесь, в таверне. Но до тех пор для меня любой голодный посетитель — прежде всего человек, нуждающийся в помощи. А я, как повар с многолетним стажем, не могу ему в этой помощи отказать. Перед голодом все равны, и я накормлю каждого, кто нуждается в еде. Это моё правило!

Баран молчал, глядя на меня так, будто увидел впервые. Его угрожающая поза расслабилась, плечи поникли. В его глазах мелькнула странная смесь удивления и... уважения.

— У тебя доброе сердце, девочка, — наконец сказал он, кивнув. — Слишком доброе для