помню, у меня когда паническая атака, я вообще теряюсь. Очнулась утром, ты лежишь, спишь. Я разбудить тебя не смогла, потащила к озеру, еле залезла, вниз-то легче, а там хокора эти, ну их… Я потащила тебя, где мы вчера шли, подальше от них. Потом устала, ты тяжёлая всё-таки. Тащу и думаю: надо папе набрать. А тут силы кончились. Папа наорал, а потом говорит: кинь геометку. А я же вчера её ставила, прикинь? А ты лежишь, как мёртвая, я водой. А там к берегу не подойти, корни, я в ладошках так и носила. Слушай, а если…

Кацуми шла, морщилась от боли и улыбалась. А Эмико всё щебетала и щебетала про какие-то чёрные мячики, про хикикомори, которого так и не увидели. И так хорошо было идти назад и знать, что вот ещё немного – и всё закончится. Все живые, никто не умер. Так хорошо.

* * *

Кацуми подпрыгнула в кровати. Опять во сне падала, но не упала с обрыва, проснулась раньше. Проморгалась и поспешно хлопнула в ладоши: «Баку, ешь! Баку, ешь! Баку…». Не договорила, вспомнила и нахмурилась.

В этот миг с подоконника соскользнула странная тень, рассыпанными горошинами метнулся к двери частый топот маленьких ножек. И почти сразу кто-то плотный и увесистый споткнулся о коврик, попытался удержаться, но не смог и с грохотом закатился прямо под кровать. Кацу замерла, прислушиваясь, и поняла, что проснулась окончательно.

Подкроватный отороси не подавал никаких признаков жизни. То ли спал, то ли ничего не понял и напугался. Сторож ещё тот!

Тем временем внизу кто-то пошевелился, задел дно кровати и спросил сварливым голосом:

– Вылезу? Орать не будешь?

Кацу, обалдевшая от такой наглости, но и заинтригованная не меньше, осторожно спросила:

– А ты добрый или злой?

Внизу некто рассмеялся, но вроде не очень злобно, скорее, ехидно, и хрипло сказал голосом соседского хулигана Хаку:

– Ты что же, серьёзно думаешь, что злой прям так тебе всё и выложит?

В этом был смысл, и Кацуми похлопала по одеялу ладонью и сказала:

– Ну, значит, будем знакомиться. Вылезай!

– Хорошенькое дело, знакомиться! Позвала, а теперь прикидывается, что не знает!

Снизу зашуршало, затопало, и из-под свисающей простыни выбралось в голубоватый свет комнаты странное существо. Будто маленький слоник с коротким хоботом, на кошачьих лапах и с кошачьим же пушистым хвостом. Впрочем, на слоника он был похож только на первый взгляд. Шерстяной, с одним обломанным клыком, он больше походил на котика-мутанта, и выглядел совсем не страшным. А вот разговаривал необычно. Разными голосами, как радио, которое быстро переключаешь. Кстати, тот же дурак Хаку, вспомнила Кацуми неожиданно, рассказывал мальчишкам из класса, что если в полночь правильно и быстро переключать каналы на радиоприёмнике, то можно вызвать ёкая. Врал, скорее всего. Не станут демоны призываться к таким дуракам, как он, даже если всё сделать как надо. «Хотя, стоп… – сообразила она тут же, – что значит позвала?»

Кацуми с замирающим сердцем подползла к краю кровати, ещё не веря самой себе:

– Так ты что же, Баку?

Ёкай смущённо потоптался – поцокал.

– Честно говоря, Баку из меня не самый хороший, – неуверенно сказал он, на этот раз голосом Годзу из телешоу «Врата», – потому что… Ну вот сама посуди, люди кричат: «Баку – ешь!», и думают, что это лакомство какое-то – их кошмары. А они мерзкие на вкус, я серьёзно. Ты бы стала есть столетние яйца на завтрак, обед и ужин? А я ел. Давился, но ел.

Ёкай рыгнул и сморщился.

– От кошмаров меня всегда тошнило. Особенно когда маленький был. Мама уговаривала, обещала, что привыкну и всё будет нормально, но нет. А ещё после них в животе булькает и всё время хочется…

В этот момент по его носатой мордочке скользнула типичная хулиганская ухмылка. Ёкай закрыл глаза, надулся и испортил воздух.

– Да ну чего началось-то? – возмущённо воскликнула Кацуми, вскакивая и подбегая к окну. – Это так ты знакомишься?

Ёкай захохотал так, что сел, подвернув хвост. А потом резко оборвал смех, погрустнел и почесал за ухом лапой, совершенно по-кошачьи.

– Так грустно всё и кончилось. За это меня и выгнали. Ну, не за это, а за то, что я такой привереда и выпендрёжник, так папа сказал. Так что кошмары я не ем вообще-то.

Ёкай выглядел таким печальным, и Кацуми стало его очень жалко. Потому что даже ради здоровья мама никогда не заставляла её есть что-то противное. Получается, не всегда и во всём нужно слушаться взрослых? А вот у демонов, похоже, с родителями никакого сладу.

– А что ешь?

Баку нахмурился и снова почесался.

– После того, как я ушёл из семьи, я чего только не перепробовал. – Голос у ёкая был растерянным, как у Медзу, которого попросили присмотреть не за вратами, а за куриным бульоном. Кацу едва сдержалась, чтобы не засмеяться. – Пробовал плохие мысли. Нормальные на вкус, вполне себе можно есть, но ночью редко кто-то их думает их. Если только разбойники…

– Разбойники? – Кацуми только сейчас поняла, что ёкай совсем не маленький, как ей показалось. – Тебе сколько лет вообще?

– Я не знаю. – Баку выгнул спину и прыгнул на кровать. Здесь он уселся и обернул себя хвостом. – У нас время по-другому идёт. А что, разбойников нет сейчас?

– По-моему, нет.

– Ну, в общем, да, я тоже давно не встречал. Но плохие мысли были у девочки одной. Она меня кормила ими, я даже поселился неподалёку. Ходил к ней в гости по ночам. Но однажды она умерла, и всё.

– Ужас какой… – прошептала Кацуми.

– Да не, ужас был совсем в другом. – Ёкай опять заговорил печально, уже словно маленький Медзу, которого бросили. – Она болела, а потом начала выздоравливать. И выздоровела бы совсем, я ведь съедал все плохие мысли и боль даже немного ел. Она должна была поправиться, но мачеха её расстроилась, что она больше не болеет. Что-то подсыпала ей, отравила. А потом всем сказала, что это я сделал. Баку убил мою дочь! Орала, как дура… С тех пор я почти не ел плохих мыслей. Одно время даже лапшу ел и мисо с шиитаке. Ты умеешь готовить?

Кацуми запуталась, а тут ещё эта лапша…

– Я умею немного… Стой, я не про это хотела спросить. Как ты меня-то нашёл? Ой. Погоди. Тебе же не ко мне надо!

– Да был я у неё, – сварливо сказал ёкай, – всё нормально. Съел всё до последнего кошмарика. Теперь у меня несварение, и мутит, но это ничего.

Он икнул и снова почесался.