явно сумасшедший.

— Поэтому пой. Накажут. Останешься.

Выдыхаю.

— А тебя-то за что наказали? Сейчас.

— За твой артефакт, — говорит тувинец.

Я чуть не подпрыгиваю на месте.

— Что? Почему?

— Я его украл.

Еле сдерживаюсь, чтобы радостно не завизжать. Боюсь перебудить местных монстров, если сейчас ночь.

— Что ж ты молчал?

— Нельзя. Обет.

— Прости, забыла. Так он сейчас у тебя? Мой артефакт.

— Нет.

— Отобрали?

— Нет.

— Сломали?

— Нет.

— Тогда где он?

— В тайнике.

Выдыхаю.

— Окей. Когда мы выйдем, ты вернёшь мне его?

— Нет.

— Что? Но ведь это МОЙ артефакт! — дёргаю руками решётку.

Хорошо, что она крепкая. Так хочется расцарапать лицо моего соседа.

— Нельзя, — это слово начинает меня бесить.

Впрочем, я его всегда недолюбливала. Поэтому делала всё по-своему. Не на юрфак пошла, а на актёрский. Правда, попала совсем не туда. Но не суть.

— Мир, ты знаешь, как пользоваться моим артефактом? — и зачем я это спрашиваю.

— Да.

Что?

— Откуда?

— Научился в твоём мире.

Моё сердце начинает скакать от радости. Значит, всё-таки выход есть! И я его найду. Возможно, с помощью моего нового знакомого.

— Мир, когда ты взял мой артефакт, он... работал?

— Он спал.

— Ты знаешь, как разбудить его?

— Да. Но здесь нельзя.

Да что ж за наказание такое? Ничего нельзя в этом мире!

— Ми-ир, очень надо, — жалобно протягиваю я. — Поможешь?

— Нельзя.

"Рука-лицо". Наваливаюсь спиной на решётку и сползаю вниз в отчаянии.

— Помогу, — внезапно отвечает странный тувинец.

— Мир! Ты чудо! Я тебя люблю! — кричу ему радостно.

Лампа в коридоре моргает. Кто-то идёт? В три шага отскакиваю к кровати, делаю вид, что крепко сплю.

Случайно засыпаю по-настоящему. На зелёном лугу я собираю ромашки. Гадаю на любовь. Любит! Танцую с Колькой страстное танго под звучащую откуда-то сверху "Besame mucho". Слепящее солнце заставляет щуриться. Пушистые облака похожи на танцующих на двух лапах котов.

— Леди, завтрак, — слышится с небес.

— Товарищ Куприянова, — голос строгий.

Разлепляю веки. Я в сырой камере. Как же мне здесь оставаться дальше, если дышать уже тяжело от влажности? Так и заболеть недолго. Стоит ли вообще доверять тувинцу или лучше сделать всё, чтобы выбраться поскорее? Предложение заманчивое. Перевожусь на факультет к девушкам, живу в нормальной комнате. Не стесняюсь парней тувинцев. Имён их я всё равно не знаю. А Яриков никому не выдам. И вообще, кажется, они тоже не очень довольны соседством со мной. Сейчас, наверное, радуются, что я здесь. И этот с гирей тоже. Не гремит под ухом. Красота же? Только бы ещё вернуть и зарядить свой арте... лефон.

Чёрный феекот нервно дёргает хвостом, держа поднос со скудной едой. Первым делом забираю воду, потом шуршащий пакетик с яблоком и чем-то похожим на хот-дог.

Когда я остаюсь одна, по соседству слышится чавканье.

— "Дохлый кот" сегодня особенно хорош, — сообщает Мир.

Мысленно соглашаюсь с соседом. Соуса не пожалели. Луковые перья свеженькие. Булочка хрустящая и даже ещё тёплая. Блаженство. Настроение повышается. Подхожу поболтать с тувинцем.

— Мир, а Яр и остальные правда братья?

— Правда, — отвечает парень.

— Но их же двенадцать. Наверное, не родные?

— Родные.

— Они ведь примерно одного возраста. Как такое возможно?

— Двенадцать братьев — двенадцать дней, — загадочное пояснение, которого я не понимаю.

— У них один отец и разные матери?

— Наоборот.

Мой мозг мысленно подаёт мне сигнал SOS.

— Они выглядят одинаково. Кроме Яра.

— Яр старший. Он из другой кладки.

— А ты? Тоже брат?

— Я чужак. Подкидыш. Названый брат.

Понимаю, что совсем запуталась.

— А остальные... Дети одной матери?

— Да.

— Похожи, как близнецы.

— Близнецы, — вторит мне Мир.

— Как же их мать родила? — размышляю вслух, восторгаясь этой незнакомой мне женщиной.

— Не родила, — окончательно запутывает меня Мир.

Глава 8. Дождь

Пока я думаю над ответом Мира, в коридоре загорается свет. Но наверху тихо.

— Пой, — шепчет мне сосед.

Отхожу вглубь камеры, и первое, что приходит на ум, это любимая папина песня. "Художник, что рисует дождь". Мне она тоже нравится. Тихонько мурлычу себе под нос, прислушиваясь к посторонним звукам. Тишина. Прерываемая шуршанием. Возможно, это всего лишь копошится мой сосед. А свет на пятачке между камерами... Так, пустяки. На припеве уже забываю о нём. И обо всём окружающем мире. Есть только я, музыка и дождь…

— Товарищ Лонн, — слышу недовольный голос Грымзы.

Но поскольку она не ко мне, продолжаю петь. Только сбивает с ритма грохот гири и цепей за стеной. Приходится дирижировать себе. Если Анакондовна думает, что я сошла с ума, что ж, пусть продолжает. Может, решит, что я не опасна, и выпустит. Домой. Или подумает, что я бесполезна, и не отправит на турнир.

Песня заканчивается, и я тут же принимаюсь за новую. На сей раз на английском — "It's Raining Man". Грымза за моей спиной, кажется, уже кипит. Возможно, в прямом смысле этого слова. Я чувствую скопившийся в воздухе пар. На слове "аллилуйя" разворачиваюсь к решётке лицом. Вижу её взгляд. Продолжаю петь. Нас так учили. Во что бы то ни стало продолжать. На лицо падает капля — конденсат с потолка. В подземелье и без того слишком влажно. Ещё и я надышала. А тувинец так вообще за двоих дышит. Несмотря на то, что такой хилый на вид, сопит как паровоз. Но Грымзе он не перечил. Говорила только она, его голоса я не слышала. А сейчас Анакондовна возьмётся за меня. По глазам вижу.

— Товарищ Куприянова! Что вы творите! Всемирная колотушка! Это что? Дождь? — волосы Грымзы, мгновение назад шевелившиеся змеями, повисают, как сосульки.

В подземелье капает с потолка. Прекращаю петь, но тело продолжает нервно подёргиваться в такт звучащей в голове музыке. Что у них тут происходит? Трубу что ли где-то сверху прорвало? Нас же затопит! ПаМАГити!

И вот я уже стою лицом к лицу с Грымзой, вцепившись в прутья решётки.

— Потоп! Выпустите меня... нас, товарищ Грымза! — вовремя вспоминаю про соседа.

— Немедленно прекратите, товарищ Куприянова! — противно визжит Анакондовна.

Уверена, будь у неё обычные ноги, она бы ими в гневе топала. Ректорша хватает меня